КЛУБ ПЕРГАМ: ЛИТЕРАТУРА ГЛАЗАМИ ЧИТАТЕЛЕЙ

Время, когда Пушкин оказался в Болдине, отрезанный карантинами от столичной жизни - между 3 сентября и 5 декабря 1830 г., - оказывается водоразделом и общественных впечатлений, и личной жизни поэта. Здесь на гребне высшего творческого напряжения создается цикл «маленьких трагедий» - квинтэссенция всего, что можно охарактеризовать как перелом от творчества 1820-х гг. к 1830-м. 23 октября (по старому стилю) 1830 г. окончен «Скупой рыцарь», 26 октября - «Моцарт и Сальери», 4 ноября - «Каменный гость», 6 ноября - «Пир во время чумы».
/Ю. М. Лотман/

— Послушай, Карел,— сказала вдруг Ольга, — мне пришла в голову идея написать для театра трагедию матери. В пьесе должен быть человек и одновременно — эпоха, в которую мы живем. Мать исполнена добродетелей, любви к жизни и всех величайших божьих даров, ставших для нас непозволительной роскошью. У нее погибает муж и один за другим гибнут сыновья. Все они служат самым священным задачам и отстаивают их в борьбе.[...] Это была бы небольшая по размерам семейная комедия, перерастающая в античную трагедию, понимаешь?
Чапек загорелся. Назад они уже ехали, не обращая внимания на пейзаж, не замечая времени, полностью погруженные в обдумыванье сюжета ее новой пьесы.[...]
Ольга делала первые подготовительные шаги к созданию новой драмы, закладывала, разрушала и вновь возводила фундамент. Чапек задумчиво бродил по дому, переходил от окна к окну, часто подолгу затворничал в своей мансарде. Ольга знала, что он увлечен новой Идеей, и боялась спугнуть его каким-нибудь вопросом. Она была уверена, что Карел придет сам.
И он пришел. В мечтательной рассеянности провел рукой по ее волосам, весь углубленный в себя, только сигарета в мундштуке была на обычном месте — в углу рта.
— Как ты посмотришь на такую вещь... Что, если «Мать» напишу я? — сказал он со странной улыбкой.— Словом, я пришел спросить, доверишь ли ты мне эту идею?
Ольга резко обернулась, охваченная огромной радостью и гордостью: значит, ее замысел заинтересовал его?
Карел ходил по ее маленькому кабинету. Голос его удивительно потеплел и смягчился, как бывало, когда он делился своими еще не совсем определенными, не до конца созревшими мыслями.
— Видишь, ли, лот сюжет давно уже меня беспокоит, а теперь завладел мною целиком и полностью. Я еще не сталкивался с таким захватывающим материалом, он не дает мне думать ни о чем, перечеркивает все мои планы и требует к себе внимания. Впрочем, у меня другое решение, пожалуй, несколько непривычное: те, кто у тебя умирает, у меня и мертвыми остаются на сцене; сейчас приходится думать и о том, как использовать силу тех, кто отошел в небытие. По-моему, кто погиб за Нечто порядочное, тот не умирает и не исчезает совсем, а остается среди нас, он необходим нам своей нравственной ценностью или пользой, которую принес обществу. Не знаю почему, но чувствую — это будет твердый орешек, я еще не никогда не писал о мертвых; они не отпускают меня, все время толпятся вокруг и, такие упрямцы, тихо и скромно требуют, чтобы я о них думал. И при том они живые, страшно живые, они полны интереса к судьбам своей страны и забот о ее безопасности, полны любопытства и тревоги по поводу того, кто и как продолжает их дело.
Ольга молчала, увлеченная его порывом, а он продолжал объяснять ей и себе самому:
— Бог весть отчего меня вдруг так потянуло на сторону мертвых!
Он остановился у окна оранжереи, образовывавшего стену кабинета, й стал опять смотреть куда-то далеко вперед, как всегда и во всем, что чувствовал и писал.
— Мы, чехи, знаем или предчувствуем, что нас ждет, хотя и не желаем этого знать; и мы ясно и четко сознаем, что пойдем защищать не только двадцать лет чешской независимости, но и сотни предшествовавших им трагических и бурных лет. И все те, кто на протяжении веков помогал нашему делу, пойдут вместе с нами, ты не думаешь? С именами великих в душе обычно идут в самые решающие сражения. [...]
Эту пьесу он писал, словно Ольга все время смотрела ему через плечо, рассказывая ей каждую новую подробность:
— Знаешь,— басил он с сияющими глазами,— меня просто пугает, в какой степени я вдруг оказался на стороне мертвых, я понимаю их интересы, защищаю их права на участие в современности, это какое-то леденящее и праздничное чувство, в иные минуты я сам настолько мертв, что прихожу в полную растерянность, когда нужно отложить перо и спуститься к обеду. Это тихое и чрезвычайно благородное общество, ничего не поделаешь, я уже как-то пригляделся к ним, уже немного принадлежу их миру.
— Зачем ты это пишешь? — вдруг спросила она с тоской в голосе, совершенно утратив прежнюю радость.
— Потому что обязан, потому что так нужно! [...] В то время, когда Чапек писал «Мать», он словно
преобразился. Его обычное остроумие, его удовольствие от игры словами — все начисто исчезло. Он был каким-то духовно просветленным и страшно серьезным, наслаждался сюжетом как профессионал, который понимает, сколько в нем таится возможностей.
— Хочу, чтобы это была сильная пьеса,— говорил он.— Без хныканья и при всей своей серьезности ясная по мысли. Очевидно, существуют неизбежные и неотвратимые трагедии человечества, надо найти хотя бы то доброе, что в них есть,— благородство или мудрость, которые проявляет в них индивидуум. Все, кто в моей пьесе умер (смотри-ка, я уже говорю моя пьеса!), были еще не стары, и потому незачем сетовать и рыдать, оплакивая их судьбы. Для молодых людей смерть — поэзия, только для старых она становится страшной и трезвой действительностью. [...]

Ольга Шайнпфлюгова "Чешский роман"*

*мемуары жены писателя в форме романа