ЛИТЕРАТУРНЫЙ КЛУБ ПЕРГАМ

...Получается, что художник профанирует свои собственные усилия. Откуда же такая жестокость к самому себе? От непонимания слепой черни? От неадекватности словесного выражения, заведомой неполноты и немоты любой речи? Или даже от недостаточности и слабости самого “дара”? В том-то и дело, что романтическая ирония нейтрализует определённость любой версии, растворяя её в чувстве кардинального “неразрешимого противоречия между безусловным и обусловленным”. И на это чувство у художника нет другого ответа, кроме возвышения и одновременно бесконечного пародирования самого себя. Он созидает и тут же сводит на нет; нащупывает причину и её дезавуирует; устанавливает жёсткую необходимость и обращает её затем в хаос – но такой хаос, такую “запутанность, из которой может возникнуть мир” (Ф.Шлегель). Он, художник, погрешает в частях, но выигрывает в целом; допускает тьму неточностей “в относительных связях”, но сохраняет верность смыслу и духу “идеи”.
Только, пожалуй, положение о лёгкости романтической иронии не применимо к стихотворению Лермонтова. Нет, не с “равнодушием” и “светлой безмятежностью” отдаётся он “чувству неразрешимого противоречия”, но с горечью, сарказмом, внутренним надрывом – почти с отчаянием.
Ю. Манн. Перечитаем заново

***

Процесс поэтического творчества для художника-романтика мучителен, ибо он не в состоянии выразить неземные впечатления земным языком. Олицетворение «пленной мысли раздраженье» вызывает ассоциацию с буйно помешанным, который бьется головой о стены больничной палаты: так поэтическая мысль ищет своего выражения и не находит, а творческий процесс подобен буйству сумасшедшего, ибо художник стремится пробить тюрьму материального мира. Тема вдохновения Лермонтовым решена в образной системе болезни, причем отнюдь не «священной», а натуралистически сниженной: «язва», «тяжелый бред души твоей больной». Картину довершает персонифицированный образ-пери­фраза: Муза – «бешеная подруга». Благодаря чему впечатление оказывается совсем удручающим.
В «Не верь себе» трагизм «невыразимости» достигает кульминации: поэтический гений отнюдь не божественный дар – это поистине «отравленный напиток», ибо раз вкусивший его обречен на вечные танталовы муки неудовлетворенности своим твореньем.
Но жгучее страдание от неудовлетворенности тем, как воплотилось то, что ощутил и пережил поэт в моменты духовного прозрения, не есть признак «ложного» дарования – это удел творца вообще, причем как раз талантливого, ибо бездарность собой всегда довольна. Доволен, правда, часто бывал и Пушкин. Это уже полюс противоположный: ему был дан свыше дар адекватного воплощения в слове. Но то случай уникальный.
А. Злочевская. Трагические парадоксы и антиномии поэтического творчества