Перед нами - публичная исповедь Бодлера, впрочем, столько же публичная, сколько интимная. В. Алексеев
25 июня 1857 года вышло первое издание книги французского поэта Шарля Бодлера «Цветы зла», ставшей предтечей декадентства. Лирический герой поэтического цикла разрывается между идеалом духовной красоты и красотой порока, его терзают ощущение раздвоенности и жажда смерти.
Однако спустя месяц после его издания Бодлера обвинили в имморализме и привлекли к судебному разбирательству. Генеральный прокурор Франции обвинил «Цветы зла» в том, что они бросают вызов законам, защищающим религию и нравственность. Стихотворения «Отречение Святого Петра», «Авель и Каин», «Литании Сатане», «Вино убийцы...» были названы сплошным богохульством.
Судьи не смогли определить, сознавал ли поэт, что он богохульствует. За оскорбление общественной морали и нравов Бодлер осудили и обязали заплатить крупный штраф.
На суде ему запретили переиздавать "Цветы Зла" без купюр – так называемых осуждённых стихотворений, считавшихся наиболее хулиганскими. Большую часть своей короткой жизни поэт прожил в трагической нищете.
Осужденные стихотворения были запрещены к продаже и публикации на территории Франции до 31 мая 1949 года, когда кассационный суд вынес решение, что оценка первых судей не учитывала символического смысла поэзии и выглядела весьма произвольной.
К Тебе, к Тебе одной взываю я из бездны, В которую душа низринута моя... Вокруг меня – тоски свинцовые края, Безжизненна земля и небеса беззвездны.
Шесть месяцев в году здесь стынет солнца свет, А шесть – кромешный мрак и ночи окаянство... Как нож, обнажены полярные пространства: – Хотя бы тень куста! Хотя бы волчий след!
Нет ничего страшней жестокости светила, Что излучает лед. А эта ночь – могила, Где Хаос погребен! Забыться бы теперь
Тупым, тяжелым сном – как спит в берлоге зверь... Забыться и забыть и сбросить это бремя, Покуда свой клубок разматывает время...
Перевод А. Эфрон
DE PROFUNDIS CLAMAVI
Пусть в безднах сумрака душа погребена, Я вопию к Тебе: дай каплю сожаленья! Вкруг реют ужасы, кишат богохуленья, Свинцовый горизонт все обнял, как стена.
Остывший солнца диск здесь катится полгода, Полгода ночь царит над мертвою страной, Ни травки, ни ручья, ни зверя предо мной; На дальнем полюсе – наряднее природа!
Нет больше ужасов для тех, кто одолел Неумолимый гнев светила ледяного, Мрак ночи, Хаоса подобие седого,
И я завидую всем тварям, чей удел – Забыться сном, чей дух небытие впивает, Покуда свой клубок здесь Время развивает!
Перевод Эллиса
DE PROFUNDIS CLAMAVI
К Тебе, единственно любимый мной, взываю Из темной пропасти, куда душой упал. Свинцовый небосвод угрюмый край обстал, Проклятья с ужасом во мраке источая.
Здесь на шесть месяцев раскинет ночь покров, Шесть месяцев других – здесь диск нелучезарный, И этот край голей, чем даже край полярный, Ни зелени, ни рек, ни зверя, ни лесов.
Нет в мире ужаса подобного, такого, Как жесткость холода светила ледяного, И с древним Хаосом схож здешний мрак ночей.
Завидую судьбе последних я зверей, Что в спячку глупую уйти способны в зиму, – Так тянется моток времен невыносимо!
Перевод В. Шершеневича
DE PROFUNDIS CLAMAVI
Взываю лишь к тебе, моя любовь и вера, Со дна той пропасти, где дух мой сокрушен. Здесь безысходный круг, свинцовый небосклон, И веет в пустоте уродство и химера.
Полгода здесь парит белесый призрак дня, Полгода этот край объят сплошною тьмою, Весь голый край стоит полярною тюрьмою, Ни птицы, ни ручья, ни леса, ни огня.
Природу целую навеки победила Жестокость хладная морозного светила И древний Хаос – ночь, и глушь, и пустота.
Завидую судьбе последнего крота, Который может стыть во сне тупом и праздном. Так время тянется зевком однообразным.
Перевод В. Парнаха
DE PROFUNDIS CLAMAVI
К тебе взываю я, о, та, кого люблю я, Из темной пропасти, где сердце схоронил; Угрюм мой душный мир, мой горизонт уныл, Во мраке ужаса, кощунствуя, живу я.
Полгода там царит холодное светило, Полгода кроет ночь безмолвные поля; Бледней полярных стран, бесплодная земля Ни зелени, ни птиц, ни вод не породила.
Все на земле ничто в сравненьи с той ужасной Суровостью лучей холодной и бесстрастной И с ночью, как хаос, безбрежной и глухой!
Как тварь презренная, в глубокий сон тупой Зачем я не могу в забвенье погрузиться, Пока клубок времен медлительно вертится...
Перевод А. Кублицкой-Пиоттух
DE PROFUNDIS CLAMAVI
Тебе, единственный, Кого люблю, моленья Я шлю из темных бездн, куда мой ввергнут дух. То мрачный мир, где твердь – свинцовый круг; Где плавают в ночи проклятье и презренье.
Шесть месяцев висит там солнце без лучей, И ночь шесть месяцев скрывает землю тьмою; Пустынней полюса земля передо мною: Ни трав, ни ручейков, ни леса, ни зверей!
И в целом свете нет проклятия другого Страшней холодной муки солнца ледяного И этой вечной тьмы, похожей на Хаос;
Зверям завидую, что могут спать без грез И долгой спячкою тупою позабыться, – Так время тянется, так бесконечно длится!
Перевод В. Тардова
DE PROFUNDIS CLAMAVI
Один, Кого люблю, к Тебе зову с печалью Из бездн, где дух скорбит, из мрака в пропастях. Угрюма та страна с свинцовой тяжкой далью, Где плавают в ночи хуления и страх.
Шесть месяцев парит там солнце ледяное, И на шесть месяцев ночь стелет свой покров. Пустынней полюса там поле спит нагое – Ни зверя, ни ручья, ни зелени лесов!
Нет ужаса сильней на всей земле далекой, Чем холод тех лучей, бессмысленный, жестокий, И ночь, великая, как Хаос древних дней.
Завиден мне удел презреннейших зверей, Что могут в дреме пить тупого сна напиток – Так время медленно свой развивает свиток.
Перевод Л. Остроумова
DE PROFUNDIS CLAMAVI
Единый! – Ты, к Кому могу воззвать я! Услышь мой вопль в угрюмой глубине; Мой мир – мир черных туч; на их волне Сквозь ночь плывут и Ужас, и Проклятье.
Шесть месяцев диск солнца без тепла Блуждает здесь, и шесть во власти Ночи; Здесь почва, как на полюсе, гола, Воды, цветка напрасно ищут очи.
Нет ужаса, что мог бы превзойти Ночь хаоса, безбрежную в пути, Бездушный холод солнца ледяного!
Завидую судьбе скота слепого: Бесцветных дрем дана ему стезя, – Мне бодрствовать – нет сил, и мне уснуть – нельзя!
Перевод А. Курсинского
DE PROFUNDIS CLAMAVI
Единственной тебе, кого люблю, моленья Из сумрачных глубин шлет разум падший мой. Здесь давит горизонт свинцовою каймой И ужасы ночей полны богохуленья.
Полгода солнца блеск – без теплой синевы, Полгода ночь лежит над мертвою землёю, Подобной полюсу унылой наготою: Ни зверя, ни ручья, ни леса, ни травы.
Нет в мире ничего ужаснее, чем эта Жестокость хладного и яростного света И безграничный мрак, что хаосу сродни;
Презренным тварям я завидую: они Тупою спячкою сменят свои порывы. А прялка Времени кружится так лениво!
Spleen (Pluviоse, irritе contre la ville entiеre…)
Полное имя автора:
Шарль Пьер Бодлер, Charles Pierre Baudelaire
Сплин
Озлоблен Плювиоз на жизнь и на людей. Струится из его бездонного сосуда В предместья мрачные смертельная простуда, И обитатели могил гниют быстрей.
Паршивого кота блоха кусает злей, И он все чешется, все ерзает от зуда, Рыдает сточная труба. Кричит оттуда Дух нищего певца, который мерзнет в ней.
И стонет колокол... И черное полено Бормочет в унисон простуженным часам, И от колоды карт исходит запах тлена...
Прислушайся к ее зловещим голосам: Сошлись валет червей и дама пик, вздыхая О том, что навсегда прошла любовь былая.
перевод В.Портнова
Сплин
Февраль, седой ворчун и враг всего живого, Насвистывая марш зловещий похорон, В предместьях сеет смерть и льет холодный сон На бледных жителей кладбища городского.
Улегшись на полу, больной и зябкий кот Не устает вертеть всем телом шелудивым; Чрез желоб кровельный, со стоном боязливым, Поэта старого бездомный дух бредет.
Намокшие дрова, шипя, пищат упрямо; Часы простуженной им вторят фистулой; Меж тем валет червей и пиковая дама, -
Наследье мрачное страдавшей водяной Старухи, - полные зловонья и отравы, Болтают про себя о днях любви и славы...
перевод П.Якубовича
Сплин
Из урн потоками льет черный холод нищий, А недовольный всем брюзжащий плювиоз На бледных жителей соседнего кладбища И на предместия - туман смертельных грез.
Худой, чесоточный, мой кот во мраке где-то Всю ночь без отдыха скребет бока себе, И, зябнущий фантом, дух дряхлого поэта, Печально жалуясь, блуждает по трубе.
И плачется сверчок... Дрова в печи дискантом Аккомпанируют простуженным курантам, И в кипе сальных карт средь грязных королей
- Одной старухи дар, погибшей от водянки, - Болтает, хороня былой любви останки, С зловещей дамой пик пустой валет червей.
перевод А.Лозина-Лозинского
Сплин
Вот всякой жизни враг заклятый, Плювиоз На бледных жителей кладбища холод черный Из урны щедро льет, и вот волной тлетворной Уничтожение в предместьях разлилось.
Неугомонный кот, весь тощий, шелудивый, К подстилке тянется; под кровлей чердака Поэта бродит дух забытый, сиротливый: Как зыбкой тени плач, тиха его тоска.
Рыдает колокол, дымящие поленья Часам простуженным чуть вторят фистулой; Весь день за картами, где слышен запах тленья -
Наследье жалкое давнишней водяной - Валет и дама пик с тоскою сожаленья О мертвой их любви болтают меж собой.
перевод Эллиса
Плювиоз (франц. pluviôse, от лат. pluviosus — дождливый), пятый месяц года по республиканскому календарю, действовавшему во Франции в 1793—1805. Соответствовал периоду 20/21 января — 18/19 февраля.
Альбатрос
Полное имя автора:
Шарль Пьер Бодлер, Charles Pierre Baudelaire
L'ALBATROS
Souvent, pour s'amuser, les hommes d'equipage Prennent des albatros, vastes oiseaux des mers, Qui suivent, indolents compagnons de voyage, Le navire glissant sur les gouffres amers.
A peine les ont-ils deposes sur les planches, Que ces rois de l'azur, maladroits et honteux, Laissent piteusement leurs grandes ailes blanches Comme des avirons trainer a cote d'eux.
Ce voyageur aile, comme il est gauche et veule! Lui, naguere si beau, qu'il est comique et laid! L'un agace son bec avec un brule-gueule, L'autre mime, en boitant, l'infirme qui volait!
Le Poete est semblable au prince des nuees Qui hante la tempete et se rit de l'archer; Exile sur le sol au milieu des huees, Ses ailes de geant l'empechent de marcher.
***
Временами хандра заедает матросов, И они ради праздной забавы тогда Ловят птиц Океана, больших альбатросов, Провожающих в бурной дороге суда.
Грубо кинут на палубу, жертва насилья, Опозоренный царь высоты голубой, Опустив исполинские белые крылья, Он, как весла, их тяжко влачит за собой.
Лишь недавно прекрасный, взвивавшийся к тучам, Стал таким он бессильным, нелепым, смешным! Тот дымит ему в клюв табачищем вонючим, Тот, глумясь, ковыляет вприпрыжку за ним.
Так, поэт, ты паришь под грозой, в урагане, Недоступный для стрел, непокорный судьбе, Но ходить по земле среди свиста и брани Исполинские крылья мешают тебе.
/перевод В.Левика/
Сколько было переводов «Альбатроса» на русский язык! Но рядом с левиковским все они представляются нам безнадежно неверными именно потому, что в них не чувствуется того сердцебиения любви, которое слы шится здесь в каждой строке и без которого искусство не искусство. /К. Чуковский. Высокое искусство/
Когда в морском пути тоска грызет матросов, Они, досужий час желая скоротать, Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов, Которые суда так любят провожать.
И вот, когда царя любимого лазури На палубе кладут, он снежных два крыла, Умевших так легко парить навстречу бури, Застенчиво влачит, как два больших весла
Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает! Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон! Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает, Тот веселит толпу, хромая, как и он.
Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья Летаешь в облаках, средь молний и громов, Но исполинские тебе мешают крылья Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.
/Пер. П. Якубовича/
Нередко, чтобы развлечься, члены судовой команды Ловят альбатросов, больших морских птиц, Следующих, подобно праздным спутникам, За кораблем, скользящим над горькими безднами.
Едва они попадают на палубу (плоские доски), Эти короли лазури, неуклюжие и стыдящиеся, Жалко волочат свои белые крылья, По бокам, подобно веслам.
Этот крылатый странник неуклюж и беспомощен, Он, прежде такой красивый, как смешон и уродлив! Один тычет ему в клюв трубкой, Другой, хромая, передразнивает некогда летавшего калеку.
Поэт подобен этому принцу облаков, Который знается с бурей и смеется над лучниками: Он изгнан на землю в гущу гиканья и свиста, Крылья великана мешают ему ходить. /Подстрочник Е. Витковского/
Вступление
Полное имя автора:
Шарль Пьер Бодлер, Charles Pierre Baudelaire
Вступление (или «К читателю» — «Au Lecteur», иногда переводят «Предисловие») к «Цветам зла», по всей видимости, написано в 1852–1855 гг. и впервые опубликовано в "Ревю де Монд" 1 июня 1855.
Вступление
Безумье, скаредность, и алчность, и разврат И душу нам гнетут, и тело разъедают; Нас угрызения, как пытка, услаждают, Как насекомые, и жалят и язвят.
Упорен в нас порок, раскаянье – притворно; За все сторицею себе воздать спеша, Опять путем греха, смеясь, скользит душа, Слезами трусости омыв свой путь позорный.
И Демон Трисмегист, баюкая мечту, На мягком ложе зла наш разум усыпляет; Он волю, золото души, испепеляет, И, как столбы паров, бросает в пустоту;
Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья И, смело шествуя среди зловонной тьмы, Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;
Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет В вертепе нищенском иной гуляка праздный, Мы новых сладостей и новой тайны грязной Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;
У нас в мозгу кишит рой демонов безумный. Как бесконечный клуб змеящихся червей; Вдохнет ли воздух грудь – уж Смерть клокочет в ней Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.
До сей поры кинжал, огонь и горький яд Еще не вывели багрового узора; Как по канве, по дням бессилья и позора, Наш дух растлением до сей поры объят!
Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей, Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих
Нет криков яростных, но странно слиты в нем Все исступления, безумства, искушенья; Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье. Оно поглотит мир одним своим зевком!
То – Скука! – облаком своей houka одета Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник. Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник Ты знал чудовище утонченное это?!
От книжной мудрости иль нег любви устав, Мы все влюбляемся, поры достигнув зрелой, В изнеженность и мощь их бархатного тела, В их чуткость к холоду и домоседный нрав.
Покоем дорожа и тайными мечтами, Ждут тишины они и сумерек ночных. Эреб в свой экипаж охотно впрег бы их, Когда бы сделаться могли они рабами!
Святошам и толпе они внушают страх. Мечтая, вид они серьезный принимают Тех сфинксов каменных, которые в песках
Неведомых пустынь красиво так мечтают! Их чресла искр полны, и в трепетных зрачках Песчинки золота таинственно блистают.
(Перевод П. Якубовича)
***
КОШКИ
Рабы седых наук и страстных вожделений Равно скучали бы, на склоне зрелых дней, Без кошек царственных, хранительниц огней, Враждебных, как они, морозам и движенью.
Взалкав познания и сладострастных нег, Они взлюбили тишь и тени ночи черной. Коль иго перенесть могли б они покорно, Их в упряжь бы свою взял бог подземных рек.
Задумавшись, они немеют величаво, Как сфинксы древние на пепелищах славы, Что забываются невозмутимым сном.
Шерсть плодовитых чресл их странно шевелится, Вся в искрах сказочных, и золотым песком Покраплены слегка их вещие зеницы.
(Перевод А. Ламбле)
***
КОШКИ
Чета любовников в часы живой беседы, Задумчивый мудрец в дни строгого труда Равно взлюбили вас: вы – тоже домоседы, Вы также нежитесь и зябнете всегда!
И вы – друзья наук и наслаждений страстных; Вас манит страшный мрак, вас нежит тишина; Эреб запряг бы вас в своих путях ужасных – Но вам в удел рабов покорность не дана.
Перенимаете вы позы сфинксов длинных, Недвижно грезящих среди песков пустынных, Навек забывшихся в одном безбрежном сне.
Сноп искр магических у вас в спине пушистой; В мистических зрачках, чуть искрясь в глубине, Песчинок тонких рой играет золотистый.
(Перевод Эллиса)
***
КОШКИ
Любовник пламенный и тот, кому был ведом Лишь зов познания, украсить любят дом, Под осень дней, большим и ласковым котом, И зябким, как они, и тоже домоседом.
Коты – друзья наук и сладостных забав, Для них ни тишина, ни мрак ночной не тяжки, Эреб избрал бы их для траурной упряжки, Когда бы им смирить их непокорный нрав.
Покоятся они в задумчивой гордыне, Как сфинксы древние среди немой пустыни, Застывшие в мечтах, которым нет конца;
Крестец их в похоти магически искрится, И звездной россыпью, тончайшей, как пыльца, Таинственно блестят их мудрые зеницы.
(Перевод И. Лихачева)
***
КОТЫ
Мудрец суровый и любовник ненасытный, Равно вы любите, достигнувши годов, Квартиры гордость, их, властительных котов, Что, домоседствуя, пред стужей беззащитны.
Коты! Вы мудрости и похоти друзья! Вам любы тишина и ужас полумрака; Эреб бы взял себе их, как коней, однако Их гордости запрячь в ярмо никак нельзя!
И горделивость поз приемлете вы, стыня, Как сфинксы длинные в безмерности пустыни, Как бы заснувшие в неконченых мечтах.
Чудесных искр полно в вас плодородье тела; Частицы золота, как бы песок, в зрачках Таинственных котов блистают без предела.
(Перевод В. Шершеневича)
***
КОШКИ
Ученые, влюбленные, уже изведав Период юности, в немолодые дни Высоко чтут котов, и зябких, как они, И так же, как они, спокойных домоседов.
Коты – поклонники и похоти и знанья И любят тишину и ужас темноты, И если б не были столь гордыми коты, Эреб их сделал бы гонцами мирозданья.
Коты заимствуют, мечтая, позы сна, И удлиненные, и полные гордыни, У сфинксов, грезящих в безбрежности пустыни;
Их шерсть магических и быстрых искр полна, И в их глазах неясно, как зарницы, Мерцают золота мистичные частицы.
(Перевод А. Лозина-Лозинского)
***
КОТЫ
Влюбленные и мудрые, свершая Свой зрелый труд в течение годов, Заводят дома зябнущих котов, К оседлости бандитов приглашая.
Друзья познанья и любовных драк, Коты вкушают в сумерках усладу, – А ведь они и скакунами ада Могли бы стать, обслуживая мрак.
Но благородный вид они приемлют И, словно сфинксы, вытянувшись, дремлют. И кажется, что разум их высок,
Что в их дремоте искрятся созвездья, И сыплются, как золотой песок, У них в зрачках мистические вести.
(Перевод П. Антокольского)
***
КОШКИ
Любовник пламенный, суровый ли учёный В их лучшие года равно любят котов - Согреть своим теплом всегда зимой готов Могучий нежный зверь, что телом как точёный.
Лоснятся чресла их, искрятся их крестцы, Хотя обманчив сон у хитрецов зевотных. Эреб бы их запряг как траурных животных, Когда бы под ярмо склонились гордецы.
Мечтатели, они порой напоминают Гигантских сфинксов, что движения не знают В тех одиночествах, бессчётны чьи века...
Кошачьи два зрачка, как дротики в бойницах. Крупицы золота, как тонкого песка Мерцают звёздно в их таинственных зеницах.
1 Для отрока, в ночи глядящего эстампы, За каждым валом — даль, за каждой далью — вал, Как этот мир велик в лучах рабочей лампы! Ах, в памяти очах — как бесконечно мал!
В один ненастный день, в тоске нечеловечьей, Не вынеся тягот, под скрежет якорей, Мы всходим на корабль — и происходит встреча Безмерности мечты с предельностью морей.
Что нас толкает в путь? Тех — ненависть к отчизне, Тех — скука очага, ещё иных — в тени Цирцеиных ресниц оставивших полжизни, — Надежда отстоять оставшиеся дни.
В Цирцеиных садах дабы не стать скотами, Плывут, плывут, плывут в оцепененьи чувств, Пока ожоги льдов и солнц отвесных пламя Не вытравят следов волшебницыных уст.
Но истые пловцы — те, что плывут без цели: Плывущие — чтоб плыть! Глотатели широт, Что каждую зарю справляют новоселье И даже в смертный час ещё твердят: вперёд!
На облако взгляни: вот облик их желаний! Как отроку — любовь, как рекруту — картечь, Так край желанен им, которому названья Доселе не нашла ещё людская речь.
2 О, ужас! Мы шарам катящимся подобны, Крутящимся волчкам! И в снах ночной поры Нас Лихорадка бьёт — как тот Архангел злобный, Невидимым мечом стегающий миры.
О, странная игра с подвижною мишенью! Не будучи нигде, цель может быть — везде! Игра, где человек охотится за тенью, За призраком ладьи на призрачной воде...
Душа наша — корабль, идущий в Эльдорадо. В блаженную страну ведёт — какой пролив? Вдруг, среди гор и бездн и гидр морского ада — Крик вахтенного: — Рай! Любовь! Блаженство! — Риф.
Малейший островок, завиденный дозорным, Нам чудится землёй с плодами янтаря, Лазоревой водой и с изумрудным дёрном. Базальтовый утёс являет нам заря.
О, жалкий сумасброд, всегда кричащий: берег! Скормить его зыбям, иль в цепи заковать, — Безвинного лгуна, выдумщика Америк, От вымысла чьего ещё серее гладь.
Так старый пешеход, ночующий в канаве, Вперяется в Мечту всей силою зрачка. Достаточно ему, чтоб Рай увидеть въяве, Мигающей свечи на вышке чердака.
3 Чудесные пловцы! Что за повествованья Встают из ваших глаз — бездоннее морей! Явите нам, раскрыв ларцы воспоминаний, Сокровища, каких не видывал Нерей.
Умчите нас вперёд — без паруса и пара! Явите нам (на льне натянутых холстин Так некогда рука очам являла чару) Видения свои, обрамленные в синь.
Что видели вы, что?
4 — Созвездия. И зыби, И жёлтые пески, нас жгущие поднесь, Но, несмотря на бурь удары, рифов глыбы, — Ах, нечего скрывать! — скучали мы, как здесь.
Лиловые моря в венце вечерней славы, Морские города в тиаре из лучей Рождали в нас тоску, надёжнее отравы, Как воин опочить на поле славы — сей.
Стройнейшие мосты, славнейшие строенья, Увы, хотя бы раз сравнили с градом — тем, Что из небесных туч возводит Случай-Гений... И тупились глаза, узревшие Эдем.
От сладостей земных — Мечта ещё жесточе! Мечта, извечный дуб, питаемый землёй! Чем выше ты растёшь, тем ты страстнее хочешь Достигнуть до небес с их солнцем и луной.
Докуда дорастёшь, о древо — кипариса Живучее?.. - Для вас мы привезли с морей Вот этот фас дворца, вот этот профиль мыса, — Всем вам, которым вещь чем дальше — тем милей!
Приветствовали мы кумиров с хоботами, С порфировых столпов взирающих на мир, Резьбы такой — дворцы, такого взлёту — камень, Что от одной мечты — банкротом бы — банкир...
Надёжнее вина пьянящие наряды, Жён, выкрашенных в хну — до ноготка ноги, И бронзовых мужей в зелёных кольцах гада...
5 — И что, и что — ещё?
6 — О, детские мозги!..
Но чтобы не забыть итога наших странствий: От пальмовой лозы до ледяного мха, Везде — везде — везде — на всём земном пространстве Мы видели всё ту ж комедию греха:
Её, рабу одра, с ребячливостью самки Встающую пятой на мыслящие лбы, Его, раба рабы: что в хижине, что в замке Наследственном — всегда — везде — раба рабы!
Мучителя в цветах и мученика в ранах, Обжорство на крови и пляску на костях, Безропотностью толп разнузданных тиранов, — Владык, несущих страх, рабов, метущих прах.
С десяток или два — единственных религий, Все сплошь ведущих в рай — и сплошь вводящих в грех! Подвижничество, так носящее вериги, Как сибаритство — шёлк и сладострастье — мех.
И несколько умов, любовников Безумья, Решивших сократить докучный жизни день И в опия морей нырнувших без раздумья, — Вот Матери-Земли извечный бюллетень!
7 Бесплодна и горька наука дальних странствий: Сегодня, как вчера, до гробовой доски — Всё наше же лицо встречает нас в пространстве: Оазис ужаса в песчаности тоски.
Бежать? Пребыть? Беги! Приковывает бремя — Сиди. Один, как крот, сидит, другой бежит, Чтоб только обмануть лихого старца — Время. Есть племя бегунов. Оно — как Вечный Жид.
И как апостолы, по всем морям и сушам Проносится. Убить зовущееся днём — Ни парус им не скор, ни пар. Иные души И в четырёх стенах справляются с врагом.
В тот миг, когда злодей настигнет нас — вся вера Вернётся нам, и вновь воскликнем мы: — вперёд! Как на заре веков мы отплывали в Перу, Авророю лица приветствую восход.
Чернильною водой — морями глаже лака — Мы весело пойдём между подземных скал. О, эти голоса, так вкрадчиво из мрака Взывающие: — К нам! — О, каждый, кто взалкал
Лотосова плода! Сюда! В любую пору Здесь собирают плод и отжимают сок. Сюда, где круглый год — день лотосова сбора, Где лотосову сну вовек не минет срок.
О, вкрадчивая речь! Нездешней лести нектар! К нам руки тянет друг — чрез чёрный водоём. — Чтоб сердце освежить — плыви к своей Электре! — Нам некая поёт — нас жегшая огнём.
8 Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило! Нам скучен этот край! О, Смерть, скорее в путь! Пусть небо и вода — куда черней чернила, Знай, тысячами солнц сияет наша грудь!
Обманутым пловцам раскрой свои глубины! Мы жаждем, обозрев под солнцем всё, что есть, На дно твоё нырнуть — Ад или Рай — едино! — В неведомого глубь — чтоб новое обресть!
Перед нами - публичная исповедь Бодлера, впрочем, столько же публичная, сколько интимная.
предтечей декадентства. Лирический герой поэтического цикла разрывается между идеалом духовной красоты и красотой порока, его терзают ощущение раздвоенности и жажда смерти.
