Беседы Уильяма Голдинга. «Идеи и человек». Научная фантастика

Средняя оценка: 7 (1 vote)

Б а й л с. У Кингсли Эмиса есть книжечка под названием «Новые карты ада». и Помните ее?

Г о л д и н г. Да.

Б а й л с. Он говорит там, что Хаксли, Оруэлл и Уильям Голдинг — каждый на свой лад — время от времени совершают экскурсы в область научной фантастики. Я полагаю, он имеет в виду «Наследников» и «Повелителя мух»?

Голдинг. Нет, нет! Вероятно, он имел в виду другую мою книгу — «Чрезвычайного посла».

Б а й л с. Может быть, и «Чрезвычайного посла». Значит, те свои книги вы не задумывали как научную фантастику и сейчас не причисляете их к этому жанру?

Голдинг. Нет, ни в коем случае. Мне кажется, я писал их с абсолютной прямотой, как хочется писать в определенных обстоятельствах. Как бы это объяснить... в конечном счете «Повелитель мух» — это простонапросто книга, которую я счел разумным написать после войны, когда все вокруг благодарили бога за то, что они — не нацисты. А я достаточно к тому времени повидал и достаточно передумал, чтобы понимать: буквально каждый мог бы стать нацистом; посмотрите, что творилось, какие страсти разгорелись в Англии в связи с цветными, — в некоторых наших пригородах появились тогда цветные, и там действительно творилось бог знает что. А возьмите вы Юг в Северной Америке, где постоянно кипят страсти вокруг негров. Возьмите историю любой страны — и вы неизбежно придете к выводу: нацистская Германия — это был особого рода нарыв, который прорвался в 1939 году или в 1940-м — неважно когда. Это была всего лишь особого рода болячка, от которых все мы страдаем... И вот я изобразил английских мальчиков и сказал: «Смотрите. Все это могло случиться и с вами». В сущности говоря, именно в этом — весь смысл книги.
Что же касается «Наследников»... Одной из самых больших книг моей юности — для меня, как, вероятно, и для большинства людей моего поколения, — был «Очерк истории» Уэллса, в ней заключался не только гуманизм, но и какой-то скрытый оптимизм — в наше время его высказывать нельзя, потому что мы от него избавились. Но это был оптимизм такого свойства, чуть ли не ХIХ века, знаете, когда кажется, что стоит лишь начать делать все большие и большие фасады в Манчестере и в конце концов люди придут к полному совершенству. Понимаете, подразумевалось, что в человеке заложена некая способность к социальному совершенствованию, — что, возможно, и так, — но в то время я этого не находил, вот почему я снова обратился к книге Уэллса, рассмотрел его предпосылки и решил, что я с ним не согласен. И вот я перевернул их вверх тормашками и постарался доказать, что ничего от этого не изменилось.
Таков в общих чертах смысл этой книги. Для меня, во всяком случае, это не научная фантастика. Для меня речь идет о вещах, которые очень органично связаны с моим воспитанием и человеческим опытом. По-моему, это совсем не научная фантастика.

                         

 

Б а й л с. Но проблема связана с самим определением понятия научной фантастики, иными словами, что вы подразумеваете под этим определением? Вы говорите: «научная фантастика». Вы не считаете, что ваши книги относятся к этому жанру; значит, у вас есть какое-то свое представление, свое определение научной фантастики. Что же это такое?

Голдинг. Ну что же, назовем это безответственностью — разве не так? Это — игра идеями, которые в реальности не имеют значения, а если что-то значат, то они привязаны к незначительным людям. Другими словами, если сама идея достаточно важна, то персонажи оказываются картонными фигурками — попробуйте-ка найти хоть одно послеуэллсовское произведение научной фантастики, в котором люди хоть что-нибудь да значили бы. Всегда там приплетена красивая блондинка, потому что как же без толики секса, и профессора такого-то не отличишь от профессора такого-то, а Джо Смита от Джо Брауна — все они либо ходячая добродетель, либо отъявленные мерзавцы. В каком-то смысле это напоминает «вестерн», не правда ли? Там тоже невозможен настоящий характер, потому что тогда повествование приблизится к жизни и черное обязательно смешается с белым. (...)
Вы просите, чтобы я определил себя как писателя и ответил, бывают ли идеи для меня важнее людей. Пожалуй, это верно; надеюсь, что это не навсегда, но, пожалуй, сейчас дело обстоит именно так. Очевидно, идеи и впрямь значат для меня больше, чем персонажи, люди.

Б а й л с. Но, насколько я понял, критик, говоривший это, считал — ссылаясь на вас, — что в «Повелителе мух» вы стремились создать характеры. Вы намеревались изобразить настоящих живых мальчиков, вы писали о людях, а не просто об идеях — как, по-видимому, делал Хаксли в «Прекрасном новом мире», — так что вопрос заключается лишь в том, удалось вам это или не удалось. Во всяком случае, таково было ваше намерение.

 

Голдинг. Да, пожалуй, это верно. И в связи с этим я хочу еще раз вернуться к другой своей мысли: мне думается, что о писателе следует говорить именно так: «Вот каково было его намерение. Посмотрим, удалось ли ему попасть в цель». Если люди говорят, что мне не удались характеры, — что же, значит это моя беда.

Б а й л с. И все же в «Повелителе мух» вы стремились создать характеры; относится ли это и к другим вашим книгам?

Голдинг. Если представить себе это в виде стрелки, показывающей плюс или минус, очевидно, можно будет сказать, что в моих книгах стрелка дрожит и колеблется, тяготея, однако, больше к идеям, чем к характерам. По-моему, это плохо, и я счел бы это своим основным дефектом или основным дефектом моих книг.

Б а й л с. Вы хотите сказать, что вас, очевидно, постигла неудача в этой книге?

Голдинг. Я бы даже этого не сказал. Я сказал бы, что это критическое наблюдение носит общий характер, и любой автор, который пишет подобного рода книги - как бы хороши и возвышенны ни были его идеи, а мне мои идеи представляются хорошими, — как писатель несовершенен, если идеи его не выражены в убеждающих образах людей. Если критики находят, что мои персонажи неубедительны — значит, в этом смысле меня постигла неудача. Я считаю, что в книге должны быть и настоящие люди, и настоящая идея — если таковая вам доступна. Но в книге должно быть и то и другое, а Хаксли в «Прекрасном новом мире» это не удалось. Если люди говорят мне, что в «Повелителе мух» нет настоящих идей, или характеров, или еще чего-то, мне остается лишь принять это.

Б а й л с. Конечно, есть и другая сторона вопроса: некоторые критики утверждают, что вы создаете характеры. Просто я привел мнение тех, кто это отрицает.

Голдинг. Я склонен согласиться с ними.

Б а й л с. Правда? Согласиться в общем?

Голдинг. Пожалуй, я согласился бы с ними в очень определенном смысле.
В конце концов, одно из двух: если ваш замысел определяется идеей, сама мотивировка заключена в идее, то, значит, она уже не может заключаться в человеческом характере. И я полагаю, что это плохо.
Возьмем, например, «Путешествие пилигрима»*. Здесь уж никто не скажет: «Что за великолепные характеры!» С другой стороны, если взять «Генриха IV», то мы увидим, что автор начал с идеи, со средневековой идеи о Морали и Пороке. Фальстаф — олицетворение Порока, мне думается, что именно таким он зародился в уме Шекспира, но Фальстаф ускользает, Фальстаф становится человеком, потому что у Шекспира был этот самый божьей милостью дар по-настоящему оценить определенную человеческую личность. И пусть Шекспир начинает с изображения Порока - получается у него человек, которого, по замыслу, все должны были бы презирать и ненавидеть, но к тому времени, как Шекспир доходит до конца, выясняется, что только очень жесткий моралист может вообще испытывать к этому персонажу неприязнь. К концу вы обнаруживаете, что сам Генрих IV гораздо больше напоминает средневековую аллегорию Добродетели, но зато средневековая аллегория Порока — Фальстаф превратился в человека. Трагедия второй части «Генриха IV» — это падение Фальстафа.

Б а й л с. Разве это не душераздирающая трагедия?

Голдинг. Она действительно раздирает душу и до сих пор понятна. Да, я думаю, что именно так и обстоит дело: есть писатели двух родов. Есть люди, которым по-настоящему важно и дорого не то чтобы... человечество в целом, его удел, а сам человек, существо человеческое, и мне кажется, что и Диккенс, и Шекспир, и Гомер — все действительно великие писатели и вправду берут вот этим самым главным, насущным, тем, что идет по артериям. До мозга это чувство не доходит, вряд ли доходит.
Оно связано нерасторжимо с ценностью самой человеческой личности. Мне кажется, что в работе писателя или художника, если вам угодно, именно это — самое важное. Мне бы хотелось, будь это возможно, стать таким писателем, но если мне говорят, что этого нет, — что же, приходится согласиться, потому что я и сам подозреваю, что этого нет. Понимаете, к чему я клоню? Совсем не плохо начать со средневековой морали, но при этом иные писатели заканчивают созданием человеческого существа. А другие, увы, начинают с человеческого существа, а заканчивают средневековой моралью. И это — очень плохая работа.

_________________
 

*Аллегория Джона Беньяна

                                                                     * * *

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img693.imageshack.us/img693/3901/inheritors2.jpg
http://img693.imageshack.us/img693/7001/lordfa.png

В интернете:

Электронная версия здесь

Ответ: Беседы Уильяма Голдинга. «Идеи и человек». Научная фантас

Подписываюсь под каждым словом :) Хотя в отношении себя самого Голдинг поскромничал.