Беседы Уильяма Голдинга. Вступление. Предисловие

  Составление, перевод с английского и вступление И. Левидовой 

Американский литературовед, профессор университета Джорджии в Атланте, автор работ по современной прозе, преимущественно английской, на протяжении нескольких месяцев встречался со своим хорошим знакомым и вел с ним неторопливые философические беседы: о литературе и политике, о войне и уроках истории, о судьбе человека в современном мире, об искусстве и о многом другом. Профессор больше расспрашивал, собеседник больше отвечал. Имя профессора — Джек Байлс, его знакомый — Уильям Голдинг, английский романист, один из значительнейших западноевропейских прозаиков нашего времени. На русском языке появились произведения Голдинга: его первый и поныне наиболее известный роман «Повелитель мух» (1954) и «Шпиль» (1964), напечатанный в «Иностранной литературе» в 1968 году (№ 10). В том же номере журнала была опубликована статья А. Елистратовой, посвященная сложному творчеству этого писателя, тяготеющего — в отличие от большинства своих соотечественников — к жанру философского романа-притчи, романа-аллегории.* Уильяму Голдингу было уже за сорок, когда он, в прошлом преподаватель английской литературы, в годы войны — офицер морского флота, выступил со своей первой книгой, которая была встречена с необыкновенным интересом читателями и критикой. Вслед за «Повелителем мух» стали появляться другие его романы. В беседах с Байлсом Голдинг касается своих книг «Наследники» (1955), «Воришка Мартин» (1956), «Свободное падение» (1959); в 1967 году опубликована «Пирамида» — произведение несколько нового для Голдинга плана, социально-психологический роман, действие которого происходит в английской провинции.
Разговоры Байлса и Голдинга записывались на пленку, и то, что получилось в результате, Байлс издал отдельной книжкой, которая так и называется: «Беседа. Разговоры с Уильямом Голдингом»; сам Голдинг написал предисловие к ней.
Это небольшая книжка, состоящая из девятнадцати главок: каждая из них посвящена определенной теме, но, как во всякой свободной и обстоятельной беседе, часто возникают отступления, ассоциативные связи. Автор — составитель книги, он же интервьюер (а Байлс в данном случае, разумеется, не столько собеседник, сколько интервьюер) — дал этим главам свои названия.
Несколько главок публикуются ниже полностью, несколько — частично, в том же порядке, в каком они расположены в книге.
Для всех, кто знает усложненную, интенсивную и вместе с тем холодновато-рассудочную речь Голдинга-повествователя, помнит мир его книг — достаточно жестокий и построенный с четкостью, несколько дидактической, самый тон бесед с Байлсом представится неожиданным. Перед нами возникает человек, чуждый какой бы то ни было категоричности, у нас «на глазах» размышляющий над своими ответами, не боящийся быть неуверенным и даже противоречивым; человек веселый и удивительно дружелюбный. Говорит он чрезвычайно просто — подчас чуть ли не простецки,— и хотя это весьма «профессиональная», выразительная простота, веришь, что Голдинг руководствуется желанием не только складно ответить интервьюеру, но и по возможности точно ответить самому себе. Потому что среди вопросов, которые обсуждают Байлс и Голдинг, есть и те самые «вечные» вопросы, которые человек решает всю жизнь,— они остаются неизменными, меняется сам человек. Меняется и Уильям Голдинг — с годами, с обстоятельствами, с ходом истории, творящейся на его глазах. Происходят сдвиги в его ощущении жизни, в его восприятии человеческой природы — этого он не раз касается в своих беседах. В какой-то мере обнаруживают «мобильность» и политические его взгляды. Определяя по просьбе Байлса свою позицию, Голдинг говорит:
« — По-моему, левее центра.
— Слегка левее? Или основательно?
— Немного левее центра. Мне это самому не нравится, но я отклоняюсь влево. Так мне кажется».
Голдинг считает себя не либералом, а скорее социалистом, хотя и не марксистского толка. Некоторый сдвиг «в сторону оптимизма», который наметился в нем по сравнению с послевоенной порой (именно тогда-то и был написан «Повелитель мух»), писатель связывает с изменением взгляда на организацию общества, на роль общества в жизни и самом формировании личности. Вот откуда и новые оттенки в отношении писателя к самой этой книге, первому опубликованному его роману, который критики столько раз объявляли концентрацией априорно пессимистического взгляда на человека. Для нынешнего Голдинга решающим, роковым обстоятельством, которое привело к моральному одичанию и анархии самых разных и вполне нормальных английских школьников, заброшенных на необитаемый остров, оказывается не тень «первородного греха» в человеческой душе, а отсутствие «упорядоченного общества». Без разумного «традиционного» «порядка вещей», без сдерживающих дурные инстинкты санкций, без социального организма, который способен «интегрировать» даже потенциально опасные стремления личности, направив их на благие цели, мальчики Голдинга (а они существует в его книге «Повелитель мух» и как аллегория, и как настоящие живые мальчики) оказываются нравственно беспомощными перед злыми стихиями, таящимися в человеческой душе,— властолюбием, стадностью, жестокостью, трусостью...
Художник, поглощенный стремлением исследовать природу и истоки зла и насилия в современном обществе, Голдинг не раз возвращается к этой теме в своих беседах с Байлсом. Неизменными остаются его главные предпосылки: неприятие рационализма как философской основы социального бытия и убежденность в определяющей роли внешних обстоятельств в поведении людей. Эти свои мысли он высказывает настойчиво, резко, с полемическим темпераментом, порой прибегая к подчеркнуто упрощенным формулировкам, которые вызывают желание поспорить. Когда Голдинг говорит в главе «Война как пробуждение»: «То, что творили нацисты, они творили потому, что какие-то определенные заложенные в них возможности, склонности, пороки — называйте это как хотите — оказались высвобожденными, и они — такие же люди, как и мы, в иных обстоятельствах», — то согласиться с заключительной частью этого рассуждения попросту невозможно. Нет, не каждый способен стать нацистом, охранником концлагеря, палачом. И какое бы место ни отводил Голдинг тени «первородного греха» в душе человека, можно предположить, что в высказываниях подобного рода больше желания растревожить добродетельную самоуспокоенность соотечественников, чем истинной убежденности в том, что зло — вездесуще и обезличено.
А теперь пусть Уильям Голдинг говорит сам — так, как он умеет это делать: с располагающей простотой, с глубокой серьезностью и не лишенным лукавства юмором. Все эти личные свойства писателя ощутимы и в предисловии к изданию его бесед с Байлсом, но здесь они уже явно «олитературены», отлиты в форму характерного английского эссе. Этим предисловием Голдинга мы и открываем публикацию.

________________
 

* О Голдинге писали также В. Ивашева в «Английских диалогах», М. Зинде в Ученых записках МОПИ им. Крупской. 1970. Том 268, вып. 27.

 

          

  Предисловие

Семь-восемь лет назад — я тогда развозил твой товар по различным американским университетам* — внезапно мне приоткрылась совершенно неожиданная сторона современной техники. Как-то после очередной лекции меня повели на встречу с преподавателями и студентами факультета. Так как разговор всегда легче чтения лекции, то для меня это была сравнительно спокойная передышка, и чувствовал я себя непринужденно и бодро. Я отвечал на вопросы в состоянии некоторой эйфории — словно участник длительных скачек с препятствиями, который преодолел еще один барьер и уже различает впереди столбик финиша. Я был разговорчив и остроумен — так, во всяком случае, казалось окружающим: они все время смеялись, балансируя своими чашками кофе.
Но вот встреча подошла к концу, и я собирался уже распрощаться, как вдруг в комнату быстро вошел молодой человек; он направился прямо ко мне, не обращая на меня ни малейшего внимания, нагнулся, выхватил из-под стула, с которого я только что встал, магнитофон и снова тут же исчез с ним за дверью. И должен сказать, что в этом эпизоде подействовал на меня угнетающе не сам магнитофон, поскольку я уже привык видеть их на своем пути везде и всюду, но особое выражение лица молодого человека, его владельца. Он был, что называется, при деле. Решительный взгляд, решительно сжатые челюсти, решительная повадка. У него был вид человека, деловито шагающего к реке, чтобы набрать ведро воды. Я не встречал его прежде и ни разу не встретил с тех пор, но не сомнеааюсь, что он и теперь продолжает черпать ведрами воду из всевозможных прудов, ручейков, речушек, а иногда, быть может, даже из какой-либо Миссисипи.
Вероятно, время от времени этот молодой человек сталкивается с людьми лицом к лицу, но в тот момент меня посетило кошмарное видение: я представил его опутанным, обкрученным с головы до пят милями поскрипывающей магнитофонной ленты, с которой сползают тусклые следы живого человеческого общения, не представляющие никакой ценности; а если слушатель не был сам участником этой встречи, то все это вообще — пустая трата времени и денег.
Этот молодой человек был сходен с вооруженным фотоаппаратом путешественником, который глядит только в объектив и в итоге накапливает такую уйму снимков, что их и пересмотреть-то некогда, и совершает таким образом недешево обошедшийся двухнедельный вояж, умудрившись ровным счетом ничего не увидеть. Витгенштейн** говорит, что в само понятие «содержание» («значение») включается и способ его передачи, а поскольку магнитофонная запись разговора не может показать вам блеск человеческих глаз, жест, выразительно вздернутые плечи, то с подлинной беседой, с общением она соотносится примерно так же, как живой динозавр с окаменелыми отпечатками своих лап. Молодой человек, пытавшийся запечатлеть событие, очевидцем которого сам не был, унес с собой, так сказать, окаменевший отпечаток моих шагов в обществе — довольно бесполезное приобретение. Вот оно, одно из разрастающихся зол нашего общества. Какое-то событие остается в виде записи — запечатленное навсегда, но не полностью; а разве следы наши не отражают порой шага небрежного, случайного, спотыкающегося — шага, который нам хотелось бы вычеркнуть из памяти? И стоит лишь мне мысленно помножить молодого человека со спрятанным магнитофоном на возможное число подслушивателей в одних лишь Соединенных Штатах Америки, как в мое внутреннее ухо врывается, подобное блеянию тысячи овец, собственное мое блеяние, кудахтанье, ослиный рев, бессвязное и бессмысленное бормотание... В литературе мода меняется столь же быстро, как и в одежде, и вполне возможно, что сегодня я прошел бы по американскому университету совершенно незамеченным; но если есть на свете нечто способное отпугнуть меня от такого визита — это мысль о том, что техника за последние семь лет основательно ушла вперед и кто знает, какими средствами располагает нынче любой студент для того, чтобы исказить правду и оскорбить человека.
Но писателя может утешить одно соображение. Подобно избыточным мемориальным материалам, накопленным неразумным туристом, писательский детрит — будь это письма, пленки, фильмы, заметки, дневники, случайные записи, кляксы и закорючки — растет и множится куда быстрей, чем число литературоведов, которые заняты сортировкой всего этого добра. Ведь литературовед должен пройти длительную профессиональную подготовку, тогда как писателю требуются лишь перо, лист бумаги, немного соображения и побольше удачи. Будем надеяться, что те из нас, кто отвечает этим четырем требованиям, сумеют поставить дело так, чтобы исследователи безнадежно увязали в необозримых массах материалов, пока политические сумасбродства человечества или какая-либо естественная катастрофа не покончат со всем этим полностью.
Ну вот, а теперь, когда я облегчил свою душу этой тирадой, мне, пожалуй, надо сказать несколько слов об этой книжке. Читатель может заметить, что я поступаю непоследовательно, соглашаясь на ее издание, и он будет совершенно прав. Я действительно поступаю непоследовательно. Но читатель, скорее всего, незнаком с профессором Байлсом, моим добрым другом, человеком, умеющим убеждать, и человеком, которому я никогда не умел сказать «нет». Он добивался своей цели с неотступной решимостью, достойной куда лучшего применения, и теперь — увы — читателю предоставляется судить, стоило ли это делать.
И все же я утешаю себя мыслью, что я — профессиональный писатель, а профессиональный писатель не обязан быть профессионалом в каком-то другом деле. Ведь вы не потребуете, чтобы он пробежал милю за четыре минуты. И не следует ожидать, чтобы он экспромтом, связно и последовательно отвечал на заданные тут же вопросы. Он обладает теми же правами, что и каждое человеческое существо,— в том числе и правом говорить утомительно, многословно и путанно, как и все его ближние. Умелых ораторов, мастеров словесных дискуссий — вот кого надо записывать на пленку, а вовсе не писателей, хотя, как романист, я не стану отрицать, что иной раз в разговоре возникают полезные для меня идеи.
Итак, перед вами — следы беседы двух друзей. Нэ хватает здесь живой теплоты, смеха, вина, ускользнуло своеобразие человеческой личности, утрачен самый тон добродушного дружелюбия. А главное — утрачено чувство летящего времени, непосредственности общения, чувство момента, как бы выхваченного для шутки и вот уже исчезнувшего. Но все же не совсем. Эти моменты остались на страницах книги — замороженные воспоминания о самих себе, — и оттаять они могут лишь от живого читательского тепла.

________________
 

* Голдинг был приглашен прочесть цикл лекций
** Л. Витгенштейн (1889—1951) — австрийский философ, с 1929 года жил в Англии, преподавал в Кембридже

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img820.imageshack.us/img820/7711/williamgolding.jpg
http://img820.imageshack.us/img820/5297/williamgoldingsignature.jpg

В интернете:

Электронная версия здесь