Официальная аннотация 1

 
"Время ангелов" - это история вины, искушения и разрушительных страстей, которые разворачиваются в стенах городского особняка старой Англии.
Человеческая душа стремится к познанию вечности. Но этот путь и это познание порой непосильны для человека, жить праведно и счастливо до последнего вздоха абсолютно невозможно, и тогда начинается трагедия, хаос поглощает героев, а на смену любви приходит смерть.

 Официальная аннотация 2

У Айрис Мердок еще чувствуется традиционность жизни на Британских островах и очарование старой Европы, но они уже затронуты новомодными помрачениями мысли и морали, изначальным хаосом бытия, который в рамках человеческой жизни превращается в трагикомедию. Применительно к персонажам это можно определить как синдром Вавилонской башни - тотальное взаимонепонимание. Суть жизни героев романа - тайная беседа с самим собой, и превратить ее в диалог было бы равносильно самоубийству. Столь полная сосредоточенность на самих себе делает персонажей Мердок слепыми, глухими, более чем самодовольными, превращает их самые благие намерения в камни, каковыми, по известной поговорке, вымощена дорога в ад. Роман Айрис Мердок властно овладевает воображением, увлекая в созданный ею мир.

Аннотация

Почти все, что написано в статье о творчестве Мердок в целом, присуще и этому роману. Дом с его  атмосферой и вы, читатель, как наблюдатель. "Личные мирки" и "скелеты в шкафу". Становление и разрушение отношений, философско-этические вопросы и т. д. 

Мердок переносит ракурс повествования то на один персонаж, то на другой, знакомя читателя с их восприятием и осмыслением той или иной ситуации. Пример непонимания друг друга представляет сцена дарения шкатулки. Мюриэль дарит шкатулку Евгению Пешкову. Мюриэль влюблена в Евгения (по крайней мере так ей представляется). Она видит и чувствует, что Евгений растроган ее подарком и проливает слезы умиления. Однако Мердок описывает, что Мюриэль вошла в комнату Евгения во время его выяснения отношений с сыном Лео. И, несмотря на бурную сцену выяснения этих отношений, Евгений находится на грани восстановления контакта с сыном (с его точки зрения). Переместив ракурс на Пешкова-отца, Мердок убедительно демонстрирует, что на самом деле Евгения страшно разгневало бесцеремонное вторжение Мюриэль. Он не просто не испытывает к ней каких-либо дружеских чувств, он начинает ее ненавидеть и едва сдерживает свой гнев. Его слезы - это слезы обиды и досады, это прорвавшийся стресс.

Другим примером является непонимание Маркусом Фишером своего старшего брата Карла. Маркус обожествляет своего старшего брата, восхищается им, все недостатки и странности пытается истолковать в пользу последнего. Однако в реальности Карл далеко не бог. Да и великий ли он человек? Или он свихнувшийся негодяй? Вопрос остается открытым, и читатель сам должен его разрешить. 

Наряду с общими чертами, присущими всем романам Мердок, в романе "Время ангелов" есть и индивидуальные особенности. Заключаются они в попытке Мердок осмыслить происходящие изменения в мире, в мировоззрении людей, в вопросах морали и нравственности. По Мердок, когда теряется или отвергается вера в Бога, как морально-этическую ценность, наступает "время ангелов" (см. далее пример текста "Мердок пишет... для inkling, лока и shybzda").

В романе упоминаются некоторые философы, работы которых, похоже, и послужили некоторыми прообразами идей в этом произведении. Это Хайдеггер, Ницше, Платон. В частности, напрямую упоминается работа "Sein und Zeit" Хайдеггера. 

Характеристики персонажей 

Карл Фишер - священник. Назначен настоятелем церкви в Лондоне. Церковь разрушена бомбой. От нее осталась только башня. Сохранился и дом священника. После смерти родителей Карл в 16 лет стал главой семьи. Карл был источником силы, Джулиан - предметом заботы. По словам Маркуса Карл ужасно эксцентричен.

Пэтти о'Дрисколл (мисс) - цветная служанка в доме священника. Она пинает ногой книгу Sein und Zeit Хайдеггера. Стишок, заменяющий Пэтти молитву, заменяющий ей убогую разрушившуюся магию ее детства: Не озирайся. Назад не смотри. Звездная твердь, берег морской даны тебе до зари. Слухи о романе Карла с цветной служанкой. Маркус не верит.

Маркус Фишер - младший брат Карла. Должность Маркуса - директор маленькой частной школы. С Норой он познакомился в ходе своих служебных дел. Маркус взял отпуск на два семестра. Сочиняет книгу - философский трактат на тему морали в светскую эпоху. (Такая же ситуация в "Довольно почетном поражении". Там Руперт также сочиняет философский трактат на тему морали). Книга будет написана лаконичным стилем, но очень броско и уверенно, и должна своей риторикой и эпиграмматичностью напоминать "Рождение трагедии из духа музыки" Ницше.

Джулиан Фишер - умерший младший брат Карла и Маркуса. В давние времена была девушка, влюбленная во всех троих братьев - нелепая, но ужасно милая, член ком. партии. Карл и Джулиан были уже женаты, а Маркус сбежал в Америку.

Мюриэль - дочь Карла. 24 года. У Мюриэль волосы коротко по-мальчишечьи стриженые золотисто-коричневого цвета. Глаза узкие, темно-синие. Мюриэль считает себя красивой, а Элизабет - великолепной. Для Пэтти - враг. Маркус недолюбливает Мюриэль из-за язвительности. Ему кажется, что она насмехается над ним. Мюриэль - любимица Норы. Мюриэль боится отца. Красивое лицо Карла кажется Мюриэль застывшим, окаменевшим - лицом короля троллей. Мюриэль ближайшие шесть месяцев хочет посвятить написанию поэмы, чтобы найти окончательный ответ на вопрос действительно ли она поэт. Мюриэль считает, что единственное спасение в современном мире - быть художником. "Великий театр страстной любви - это не для нее" (Мюриэль о самой себе). Ей предстоит забыв о радостях жизни идти по стезе художника и мыслителя. У Мюриэль есть пузырек с таблетками снотворного, чтобы иметь возможность уйти из жизни в любой день (прямо как у Якуба в романе Кундеры в "Вальсе на прощание"). И Мюриэль, и Элизабет гордятся своим утонченным теоретическим имморализмом. "Из самонадеянности, из чувства превосходства, из упрямства, в них естественным путем развилось презрение к морали и обожание вольности". Мюриэль не раз снился ужасный сон. Она прячется в каком-то пустынном месте, может быть в храме, за колонной, и наблюдает испуганно, как что-то темное выходит из земли, поднимается все выше и выше. Окончание сна она не помнила и всегда просыпалась в ужасе.

Элизабет - считается дочерью Джулиана. Племянница Карла и Маркуса. Карл и Маркус - опекуны Элизабет. 19 лет. Продолговатое бледное, задумчивое лицо. Светлые, почти белые, струящиеся по плечам волосы. Глаза большие, синевато-серые. "Глаза светились насыщенным цветом, цветом грозового неба, видимые сквозь пустые глазницы статуи". Упрямая взрослость ребенка, выбравшего для себя одиночество, выбравшего сиротство. Маркус считает, что Элизабет "похищена" Карлом. Маркус испытывает древнее чувство страха перед старшим братом и вместе с тем странное волнение по отношению к Элизабет. Она заняла место в самых потаенных мечтаниях Маркуса. Нора никогда не любила Элизабет. Она называла ее "Хитрая маленькая русалка". Четыре года назад у Элизабет случилось "смещение диска". Теперь она носит хирургический корсет и должна "избегать волнений". Образованием Элизабет занимался Карл. Он учил ее методом домашнего обучения латыни и греческому. Элизабет находится в разгаре своей красоты, но одевается просто - в черные брюки и поношенные рубашки. Элизабет собирает огромный пазл и читает Илиаду.

Евгений Пешков - привратник в доме священника. Русский. Мягкое, печальное лицо, напоминающее какое-то животное, густые вислые ржаво-коричневые усы (Пэтти нравятся мужчины, похожие на животных). Пешковы, отец и сын, обнаружены Норой в ходе служебных дел в какой-то грязной дыре, вытащены сначала в церковный приют, а потом в нынешнее жилище в пасторском доме (такая же ситуация "вытаскивания из дыры" и устройства в романе "Бегство от волшебника")

Лео Пешков - сын Евгения Пешкова. Юноша необыкновенной красоты, весен двадцати. Коротко постриженные волосы цвета "давленой клубники". Остроносые туфли. По мнению Норы Лео - натуральный правонарушитель. Она связывает это с разрушением христианства. "Атмосфера "гибели богов" успеет свести с ума многих" (по Норе). Отношения Маркуса - Лео: Маркус - "педагог-садист", Лео - его "ученик-мазохист".

Нора Шедокс-Браун - моложавая женщина средних лет с прямыми волосами, посеребренными сединой, знакомая Маркуса. Нора - отставная учительница. Ее единственная забота - забота о других. Нора - женщина кипучей энергии. Берет на себя все новые и новые обязанности, но ей все мало. По наблюдениям Маркуса Нора с недавних пор начала заботиться с большой пылкостью о нем и даже предложила ему переехать в пустующую квартиру в верхнем этаже ее дома. Маркус считает, что Нора прямолинейна в своих чувствах и не может понять сложный мир Карла. Свойственную Норе неуступчивую рациональность Маркус считает несколько устаревшей. "Чисто рациональный мир, за который она боролась, так и не был построен, и ей никогда не удавалось примириться с существующим миром, более запутанным, но подлинным".

Клара - умершая жена Карла.

Шейла - умершая жена Джулиана.

Антея Барлоу - дама из пастората средних лет. Широко расставленные красивые глаза, элегантная меховая шляпа, пальто из персидской ламы, замшевые ботинки оставляют четкие следы на покрытом инеем булыжнике. Для Пэтти - это враг.

Святая троица - икона в комнате привратника (это символ, как и картина Тинторетто в романе "Дикая роза"). На иконе три ангела, беседующие вокруг стола. Головы ангелов окружены крупными бледными нимбами, на их лицах тревожно-задумчивое выражение. Картина написана на дереве и из-за золотой краски "горит прямо как огонь" (по Пэтти).

В комнате Карла то и дело звучит какая-то музыка, то "Лебединое озеро", то Бетховен и т. д. Все это символично.

Под домом проходит линия метро и постоянно проходящие поезда все время сотрясают его.

Погода на улице: Сумерки. Кругом густой желтоватый туман. Погода и ее изменения в романе также своего рода образ или символ.
 

Фрагменты

(Все нижеприведенные фрагменты взяты из книги А. Мердок. Время ангелов. Харьков: Фолио, М:АСТ, 2000, перевод с английского И.В.Трудолюбовой.)

Несколько фрагментов мировосприятия Пэтти о'Дрисколл.

...Со времени их переезда туман еще не рассеялся, и она до сих пор толком не знала, как выглядит дом пастора снаружи. Похоже, он не имел никакой наружности, а напоминал, скорее, невообразимую круговую вселенную, о которой Пэтти читала в воскресных газетах, поглощающую его в свою собственную субстанцию... Домов вокруг не было, только совершенно плоская поверхность замерзшей слякоти через которую проходила дорога. Повсюду возвышались маленькие холмики, покрытые замерзшим брезентом. Эта картина напоминала огромную строительную площадку, но совершенно заброшенную...

...Мир искусства оставался для нее собранием фрагментов, сменяющимся калейдоскопом узоров, рождающим красоту, почти лишенную формы. У нее не было представлений, существующих отдельно от переживаний...

...Она предстала перед Карлом, как предстают перед Богом, и, подобно обретшей благословение душе, осознала свое блаженство не через что-то ясно увиденное, а, скорее, посредством ощущения, что тело ее восславлено... Божественные руки Карла превратили и ее в богиню, чье тело светилось пурпуром, торжествующую, словно Парвати при приближении Шивы...

...Тьма проникла в нее как рой ос. Пэтти окрепла и отбросила жалость. она подняла свой крест и встала перед домашними, отныне готовая быть их врагом. Она чувствовала вину, но приняла ее отважно, как знак призвания...

...Взрослея и становясь из-за болезни Элизабет все ближе друг к другу, девушки (Элизабет и Мюриэль) превратились в угрозу, в обьединенный фронт безжалостного осуждения. Две эти бледные, холодные, обвиняющие силы преследовали Пэтти во мраке ночи. Пэтти сникла. Пэтти сокрушалась. Но сокрушалась она в одиночестве. Она напрасно бормотала: "Господь избавил Даниила, так почему же не всякого человека"...

...Ее вселенная изменилась и продолжала изменяться. "Снаружи жизни нет", - сказала она себе однажды, едва понимая смысл собственных слов...

...Любовь, страсть и чувство вины окутывали ее плотно-плотно, и она лежала, неподвижная, словно куколка, чуть шевелясь, но не имея ни сил, ни возможности переменить место. Она была очень несчастна. Она непрерывно тревожилась за Карла, и вражда с девушками отравляла ее существование. Но покинуть Карла ради простой жизни в другом мире, родить ребенка, любить невинно - нет, все это было для нее невозможно. Она безнадежно испорчена, изломана, и обычная жизнь у нее отнята. В прошлом, такие, как она, бывало, находили убежище в монастыре...

...Именно из-за этой близости Пэтти сумела, наконец, различить, что Карла терзает какой-то невероятный страх, от которого и она сама испытывала ужас. Теперь, вопреки его странному одинокому веселью, она неизменно видела его мучеником в аду. Карл боялся и сеял вокруг себя страх, ощутимый почти физически. Он жаловался, что видит в доме крыс и мышей, а Пэтти не сомневалась, что ничего такого нет. Он говорил, что краем глаза улавливает, как мелькает что-то черное. Пэтти предполагала, что подобное случается только от пьянства, но Карл не пил. Пэтти знала наверняка только одно: видения Карла не принадлежали этому миру даже в том смысле, в котором принадлежат ему черти в белой горячке...

Мердок пишет

Мердок пишет... для inkling

«Тот, кто думает спасти идею Блага путем сопряжения ее с концепцией воли, руководствуется убеждением, что можно предотвратить искажение этой суверенной ценности, связав со специфическими, «человеческими, слишком человеческими» ценностями и институтами. С тех пор как добро, расцениваемое как абсолютная ценность, стало считаться ударом по человеческой свободе, разрешение в терминах действия предстало как соблазн. Если какое-нибудь движение или воздетый палец заключают в себе добро, то само достоинство этих жестов хранит добро от вырождения. Я уже аргументировал, что так в теорию, внешне безошибочную, закрадывается ошибка, в силу чего эта теория превращается в тайную хвалу определенному типу личности. Воля, выбор и действие – это также термины двусмысленно человеческие. Я пришел теперь к более основательным и провоцирующим мысль возражениям. Если идея Блага отделяется от идеи совершенства, она лишается силы; и любая теория, терпящая это разделение, какой бы высокоумной она ни представала, в конце концов оказывается просто вульгарным релятивизмом. Если же идея Блага не отделена от идеи совершенства, тогда невозможно избежать проблемы «трансцендентного». Таким образом, «авторитет» добра возвращает, и должен возвращать к той же картине в еще более причудливой форме».
Маркус оценил последний абзац, открывающий пятую главу, спокойно и, как он полагал, объективно. Присутствовал некий пророческий тон, от которого он сначала пытался избавиться. Задумывал он книгу как нечто очень холодное и суровое, составленное из ряда чрезвычайно простых утверждений. Но чем глубже он погружался в свою прозу, тем более страстно-высокопарной становилась она. Температура поднималась. Возможно, этого нельзя было избежать. Сила, так сказать, трения его подлинно сложной аргументации не могла не продуцировать определенное тепло. Честно говоря, может ли философия обходиться без страсти? Надо ли ее избегать? С глубоким удовлетворением Маркус ответил: не надо. Но ясность стиля при этом не должна страдать. Ведь его книга предназначается не только для философов. Он несет ответственность и перед эпохой. Le Pascal de nos jours. Он улыбнулся.

Мердок пишет... для лока

… Комната была ярко освещена, возможно, слишком ярко, и Пэтти моргала, может, ее просто смущал чужой взгляд. Бывают такие люди. Комната с ее высоким потолком и гладкими бетонными стенами казалась угрюмой, словно погруженной в землю, но ведь она и в самом деле находилась чуть ниже уровня пола. Ничем не занавешенное длинное узкое окно, занимавшее верхнюю часть стены, полнилось теперь туманным мраком. Под окном, в колодце комнаты находилась двухъярусная койка, стол, покрытый зеленой скатертью с бахромой, современного вида кресло, деревянный стул и желтая, фарфоровая, узкая в «талии» подставка, на которой стоял горшок с каким-то растением. Евгений не знал, как называется это растение, хотя оно жило у него много лет. Длинные ветви заканчивались глянцевитыми, похожими на сердечки листьями, которые со временем темнели, сохли и опадали. Растение не любило ни воды, ни света. Евгений чрезвычайно дорожил им. Растение и икона - это была его собственность. Остальные детали обстановки попали сюда по чистой случайности.
…Пэтти положила одно пирожное к себе на тарелку, но как будто робела есть. Евгений не спускал с нее глаз. Девушек из Вест-Индии он часто встречал на улице и в метро, но никогда не рассматривал так долго. Ему нравилось ее широкое плоское лицо, напоминающее русские лица. Ее пышное тело напоминало о доме. Она была женщина «что надо», полногрудая, монументальная. Нерешительный поначалу изгиб бедер переходил в мощную параболу, и сзади - всего тоже было достаточно. Ее груди, обрисовывавшиеся под тесноватым розовым свитерком, были большими и совершенно круглыми, как две пристроенные к телу сферы. Она сидела чуть расставив ноги, и над коленями был виден краешек слегка потрепанной нижней юбки. Ему нравилась эта ее рассеянная, небрежная женственность и то, как она постоянно теряла туфли. Ему хотелось снова и снова видеть ее улыбку, неожиданно открывающую ряд белоснежных зубов. Она то и дело одаривала его взглядами, и глубина их волновала его. Он с трепетом смотрел в ее черные, усеянные огненно-красными точками глаза, на ее темные, странно прямые волосы, как бы парящие вокруг головы и не улетающие только благодаря силе магнетизма.

Мердок пишет... для svv и тринидад

- Где вы родились?
- В Санкт-Петербурге... то есть в Ленинграде.
- Вы родились раньше, чем название изменилось?
- Раньше. На шесть лет.
- Ваши родители были богатыми людьми? - Богатыми.
Это все звучало как-то странно. Его родители были богатыми, по нынешним меркам - очень богатыми. Но их богатство казалось таким естественным, что упоминать о нем было как бы и ни к чему.
- Значит, вы росли в большом доме, со слугами и всем прочим?
- До шести лет. У нас было два дома, один в Петербурге, другой в деревне.
Он помнил все удивительно ясно. Его русские воспоминания сохранили яркость красок. Все прочие потускнели. Он видел розовый фасад большого дома на Мойке, украшенный богатой лепниной, пыльный летом, заснеженный зимой. И высокую некошеную траву около деревенского дома, пестреющую цветами, почти скрывающую длинный низкий деревянный фасад от взгляда прячущегося ребенка. Мать зовет его с веранды, а он прячется в траве. Видит сквозь траву ее белое платье в горошек и бахрому ее медленно вращающегося зонтика.
- Вы замечательно говорите по-английски.
- Я знаю этот язык с младенчества. Мы все говорили по-английски. Я бегло говорил еще до отъезда из России.
— Ребенком вы были счастливы?
— Был ли я счастлив? Я жил в раю.
Тут не было преувеличения. Он был зачат и родился в счастье, он обретал сознание в море счастья. Он любил своих родителей. Он любил свою сестру. Он любил слуг. И все любили его и баловали. Он был как маленький принц. В деревне у него был собственный пони и конюх. В Петербурге - свои сани, лошадь Нико и слуга Федор, который всегда возил его, когда он хотел проведать друзей, Топая сапожками по скрипящему поблескивающему снежку, он забирается в саии. Медные части саней поблескивают на солнце огоньками. Меховая полость укрывает его так, что только нос и глаза видны из-под теплой шапки. Широкий черный кожаный пояс на Федоре мягок, и пахнет от него особым лаком, тем, что продается в английском магазине на Невском. Лошадь на секунду напрягается. И начинается легкий бег. Сани скользят, летят. Тихий шум полозьев. Быстрее, Федор, голубчик, быстрее! Солнце освещает снежную дорогу, исчерканную следами других саней. Солнце отражается в позолоченном куполе Исаакиевского собора и в тонкой игле Адмиралтейского шпиля.
- Как вам повезло, что у вас такие чудесные воспоминания. Уж их-то у вас никто не отнимет.
Да, они забрали почти все. Но верно, эти шесть золотых лет остались неисчерпаемым источником света. Ласкового света. Он до сих пор с благодарностью грелся в его лучах. Он как бы неустанно наматывал и наматывал год от года все более тусклую ткань своей жизни вокруг этого дорогого раннего времени – так темное яйцо работы Фаберже хранит в сердцевине своей сверкающее чудо, драгоценный камень.
- Но что же случилось потом, когда вам исполнилось шесть?
- Революция случилась. Родители уехали в Ригу и увезли меня и сестру.
- И все оставили?
- Все, кроме нескольких драгоценностей. Но они были очень дорогие. Мы не бедствовали в Риге, во всяком случае, вначале не бедствовали.
С этого момента воспоминания потихоньку темнели. Взрослые тревожно перешептываются и, когда дети рядом, замолкают. Ребенок широко раскрытыми глазами изумленно смотрит на море.
- Наверное, вы сильно обижались на тех, кто вас изгнал?
- Думаю, мы могли остаться. Было бы трудно. Нет, я не чувствую обиды. Прежняя жизнь, была несправедлива. Одни чрезмерно богаты, другие чрезмерно бедны. Этого надо было ожидать.
Он и в самом деле не чувствовал обиды. В гибели его счастливого мира присутствовала некая космическая справедливость. Но была горечь, а может, просто невыразимая печаль. Он так любил свою страну.
— А где находится Рига?
— В Латвии. Около Балтийского моря.
— И вы там долго жили?
— Шесть лет. Отец боялся, что Советы присоединят и Латвию. Они так в конце концов и сделали, но мы к этому времени уже уехали. Переехали в Прагу.
— Прага. Это в Чехословакии? Вы там бедствовали?
— Да, бедствовали. Адвокат, знакомый нашей семьи, помог отцу устроиться служащим в контору. Мать давала уроки русского языка. Я поступил в университет.
Замкнутые в Праге. Она всегда похожей на ловушку, прекрасную, но зловещую клетку. Большие, массивные строения, спускающиеся уступами башен к плененной речке. У них было жилище на узкой улочке, ниже Страхова монастыря. Бедам ни конца ни края, холод зимой и колокольный звон. Звон, звон в студеном воздухе.
- Так вы образованный человек?
- Пожалуй, да. Но учился я так давно.
- А вы могли разбогатеть?
- Кто его знает. Отец умер, когда мне еще не исполнилось двадцати. Тогда дела пошли еще хуже. Мы все работали. Сестра занималась шитьем. Конечно, в Праге было очень много русских. Мы помогали друг другу. Россию мы унесли с собой. Но это было печальное время.
Катафалк с трудом преодолевает крутую, слишком узкую улочку. Гроб накреняется. Мать и сестра идут, спотыкаясь, вытирая слезы. Но у него сухие глаза, он решил держаться. Катафалк подскакивает на булыжниках. Колокола.
— А что случилось потом?
- Ну, потом случился Гитлер. И мои занятия кончились.
- Гитлер. О да, я забыла. И вы опять бежали?
— Пытались, но документы оказались не в порядке. Нас задержали на границе. Мать и сестру отослали назад в Прагу. Меня отправили на работу, на фабрику. Позже я попал в лагерь.
- Там было очень плохо? Сколько вы там пробыли?
-До конца войны, Там было плохо, но случались места и похуже. Работал тяжело, но еды хватало…

 Мердок пишет... для inkling, лока и shybzda

Спустя какое-то время Карл сказал:
- Хорошо, давай поговорим, почему бы и не поговорить. В прошлый раз я представил тебе вульгарную доктрину. А теперь ты хочешь, чтобы я познакомил тебя с истинным положением вещей? Хотя Маркус и сопротивлялся, но все равно был близок к мысли, что его брат сумасшедший. Он боялся Карла. И, сам того не желая, тихим голосом произнес:
- Нет, теперь бы мне не хотелось.
- Никому не хочется, Маркус. Ведь это тайна тайн в этом мире. Даже если я открою тебе, ты не сохранишь ее в своем сознании, потому что это слишком тяжкая ноша, - Карл все еще ходил по комнате, но не прямо, а как бы раскачиваясь туда-сюда. Сутана шелестела и развевалась, опадала и опять приходила в движение. – Ты не можешь себе представить, как часто я имел искушение провозгласить с кафедры, что Бога нет. Это было бы наиболее религиозное заявление, которое только можно представить. Если бы нашелся достойный произнести его и достойный воспринять.
- Оно не так уж ново…
- О да, эти слова произносились часто, но только никто им не верил. Возможно, Ницше немного верил. Но его эгоизм художника вскоре отгородил его от правды. Он не мог ее перенести. Может быть, именно это и свело его с ума. Не сама правда, а неспособность перенести ее созерцание.
- Я не вижу в этой правде ничего ужасного, - сказал Маркус. – Атеизм способен быть вполне гуманной доктриной…
- Истина не такова, какой воображали германские теологи, не такова, какой воображали рационалисты с их водянистым современным теизмом, не такова, как думали те, кто называли себя атеистами, а на самом деле не изменили ничего, кроме нескольких слов. Теология так долго восседала на троне. Ей кажется, что она еще может править, как королева в изгнании. Но теперь все иначе, toto caelo. Люди вскоре начнут ощущать последствия, но не сразу поймут, в чем дело.
- А ты понимаешь? – пробормотал Маркус. Он нащупал что-то на столе. Поднял. Это была бумажная стрела.
Карл продолжал:
- И тут не просто, что «все позволено». Такое толкование – это детский лепет. Да никто никогда и не отваживался заявить, что искренне верит в эту вседозволенность. Чего ж хотели эти преобразователи? Всего-навсего какой-то новой морали. Истина же ускользнула от них. Хотя само представление об истине уже было для них смертельно.
- Но все равно мораль остается..
- Положим, истина была ужасна, положим, она была похожа на черную яму или на птицу, бьющуся в пыли темного шкафа. Положим, только зло было реальным, только какое же это зло, если оно утратило даже свое имя. Кто бы мог созерцать его? Философы никогда даже не пытались. Все философы проповедовали этакий необременительный оптимизм, даже Платон. Философы не более, чем передовой отряд теологии. Они верят, что Благо находится в центре вещей и распространяет на них свой свет. Они не сомневаются, что Благо едино и всеобще. Они уверены в этом или же обожествляют общество, что в обшем-то одно и то же. Лишь немногие из них по-настоящему боялись Хаоса и Древней Ночи, и лишь единицы улавливали мельком... И если им случалось через какую-то щель, через какое-то отверстие в поверхности взглянуть на истину, они тут же мчались к своим столам, они трудились усерднее, чтобы только доказать: это не так, этого не может быть. Они страдали, они даже жизнью жертвовали за свою аргументацию и называли ее истиной.
- Но ты сам веришь?..
- Любое толкование этого мира не более, чем ребяческая забава. Разве это не очевидно? Вся философия – это лепет дитяти. Иудеи отчасти понимали это. Только их религия содержит в себе подлинную мужественность. Автор книги Иова понимал это. Иов просит смысла и справедливости. Ягве отвечает: нет ни того, ни другого. Есть только сила и чудо власти, есть только случайность и ужас случайности. И если существует только это – Бога нет, и единое Благо философов есть только иллюзия и фальсификация.
- Подожди, - сказал Маркус. Его голос прозвучал в пространстве комнаты неожиданно резко и грубо, как будто до этого слова Карла не звучали, а бесшумно проникали в сознание путем телепатии. – Подожди минуту. Я, может быть, отчасти и согласен с тем, что ты сказал. Тем не менее, обыденное простое поведение еще имеет смысл. Ты же говоришь так, будто…
- Если добро существует, оно должно быть едино, - сказал Карл. – Множественность – это не язычество, а триумф зла, точнее, того, что когда-то называлось злом, а теперь утратило имя.
- Я не понимаю тебя. Люди могут спорить о морали, но рассудок остается с нами…
- Исчезновение Бога не просто оставляет зияние, в котором человеческий рассудок может парить. Смерть Бога дает свободу ангелам. Они-то и ужасны.
- Ангелы?..
- Существуют начала и силы. Ангелы – мысли Бога. Теперь он распался на множество мыслей, непостижимых для нас ни в своей природе, ни в множественности, ни в силе. Бог был, по крайней мере, наименованием чего-то, что мы считали добром… Теперь даже имя пропало и духовный мир распался. Отныне ничто не в силах предотвратить магнетизм многих духов.
- Но, но… есть добродетель, что бы ты не говорил, есть мораль, есть наша забота о других…
Карл тихо рассмеялся:
- А есть ли другие? Разве что причинение боли чревато последствиями,убеждающими нас в существовании других. Всякого рода альтруизм лишь укрепляет наше эго. Насчет этого вряд ли могут быть сомнения. Только в результате величайшего заблуждения мы не видим этого. Нет, нет, все мы дети случайности, управляемые силами, остающимися для нас тайной. Что самое важное в тебе, Маркус, и во мне? То, что мы были зачаты случайно. То, что мы можем выйти на улицу и попасть под автомобиль. Наше подчинение случаю даже больше, чем наша мораль, делает нас потенциально духовными. Но в то же время это делает дух неуловимым для нас. Мы глина, Маркус, и нет для нас иной реальности, кроме непостижимого чрева Бытия, куда мы все возвращаемся.
- Хорошо, существовали иллюзии… но теперь мы знаем правду и можем начать с этого пункта…
- Правды мы не знаем, потому что она, как я тебе уже говорил, непереносима. Люди будут бесконечно скрывать от себя, что добро – это только слово, если оно ничему не служит. Вся история философии, вся теология есть один акт сокрытия. Старое заблуждение миновало, но есть иллюзии иного рода, иллюзии ангелов, которые нам трудно вообразить. Надо быть добрым для пустоты, без воздаяния, в мире Иеговы и Левиафана, и вот по этой причине добро невозможно для человеческого существования. Оно не только невозможно, но даже невообразимо, мы не в силах по-настоящему назвать его, в нашем царстве оно не существует. Идея пуста. Это же можно сказать и об идее Бога. Но еще справедливей это прозвучит по отношению к идее Блага. Было бы утешением, было бы благословением думать, что после смерти Бога начнется эра подлинного духа, потому что все бывшее до — было фальшивым. Но такое представление в свою очередь было бы ложью, и в самом деле так лжет современная теология. С иллюзией о Боге или без нее — добродетель для нас невозможна. Мы стоим слишком низко в иерархии вещей. Бог сделал невозможной подлинную святость. Теперь Он исчез, но свобода для святости все равно нам не открылась. Мы — добыча ангелов.
Дом тихо дрожал от подземного гула. Маркус посмотрел на то, что сжимал в руке. На смятую в комок бумажную стрелу. Маркус почувствовал, что рот его открыт в беззвучном крике, как у изгоняемого Адама. Карл неподвижно глядел на книжные полки. Глаза его были полузакрыты, по лииу бродило сонное, мечтательное, почта сладострастное выражение. «Я должен ответить ему, — подумал Маркус, — я должен ответить». Он чувствовал — какая-то зловещая, грозная структура возникает перед ним. Он сказал, почти выкрикнул: «Ты ошибаешься! Есть факты! Есть реальность! Люди любят друг друга…»
- Любить можно только ангела. Но это ужасное дело нельзя назвать любовью. Те, с кем общаются ангелы, пропащие души.

Мердок пишет... для всех

- Кажется, вы очень довольны собой? – заметила Нора. – Хотите еще чаю?
- Нет, благодарю.
- Насколько я могу судить из вашего сумбурного рассказа, Карл заявил, что не только нет Бога и человеческая жизнь лишена смысла, но и сомнительное царство морали, само по себе, конечно, являющееся иллюзией, теперь близится к концу. И впредь человечеству суждено быть жертвой безответственных психологических сил, которые ваш брат живописно назвал ангелами. И от этих страшноватых, на мой взгляд, прогнозов вы, кажется, на седьмом небе. Любопытно узнать, почему?
- Вы не понимаете, - покачал головой Маркус. – Отчасти Карл сказал правду, а правда всегда чуть пьянит, даже если ужасна. Кант понимал это. В словах Карла есть надежда, мучительная, но надежда. Он сам это чувствует, хотя и отрицает.
- Что правда всегда пьянит, кажется мне романтическим нонсенсом, и я удивлена, что вы приписываете подобное убеждение Канту. Если я завтра узнаю, что больна раком, то вряд ли этой правде обрадуюсь. Но вы говорили о какой-то надежде. Так уточните свою мысль.
- Полагаю, что две эти идеи на самом деле составляют одно целое. Пусть все плохо, но вопреки этому, а возможно, именно поэтому… то есть, я хочу сказать, что человеческая душа способна на отклик.
- Когда как. Сигарету?
- Благодарю. Да, Карл прав, говоря об абсурдном оптимизме всей предыдущей философии, и не менее прав, когда утверждает, что люди только делают вид, что отвергли идею Бога. Надо учиться жить без представления о Благе как о чем-то Едином. Это нелегко.
- Ну, вы знаток философии, а я нет, - сказала Нора, - но я не вижу смысла ни в отрицании, ни в утверждении, что Благо едино. Я просто должна платить по счетам. Обыденная мораль существует и всегда будет существовать, что бы там теологи и философы ни говорили.
- Удивительно, - произнес Маркус. – Удивительно. Для вас здравый смысл занял место веры. В некотором смысле я вам завидую.
- Нет, вы не завидуете. Вы чувствуете превосходство надо мной. Но, слава Богу, я принадлежу к большинству.
- В конечном счете, болыпинство живет за счет великого меньшинства.
- В конечном счете, большинство решает, кто велик, а кто нет. Если у какого-то Карла расстроены нервы, то ко мне это не имеет никакого отношения. Я сказала бы так, даже если бы он был гением. А он всего-навсего несчастный сумасшедший, нуждающийся в лечении электрошоком.
Маркус спросил себя: действительно ли Карл сумасшедший? Пусть даже так, но истина все равно может быть ему открыта. Какая страсть!
Маркус понял, что и краем глаза ему не дано видетъ тот духовный океан, на котором его брат, кажется, потерпел кораблекрушение. Он не мог разделитъ с Норой твердую уверенность в незыблемости здравого смысла. Или, точнее, как она верно заметила, не хотел разделить.
- Повлияла ли эта беседа с Карлом на вашу книгу?
- Да.
После разговора с Карлом, после того, как он всей душой постиг его существование, ему стало ясно: книге ни к чему рождаться. Она была замешена, как выразился Карл, на водянистой теологии. Конечно, можно начать заново, правдиво, с подлинной страстью. Но ни к чему это Его версия онтологического доказательства нежизнеспособна.
- Ангелы выходят на сцену, - произнес он.
- Как бы и вам не свихнуться, - сказала Нора.
Маркус вспомнил слова Норы о сумерках гибнущей мифологии, сводящих людей с ума. Но если твердо держаться курса, выход должен явиться. Или это «должен» просто дань старинному заблуждению, неуклонно возвращающемуся? Бог устранен, и не приведет ли это к тому, что стало, наконец, возможно реальное добро, не преследующее никакой цели, кроме самого себя? А может, Карл прав, этот идеал столь далек, что мы даже имени его не знаем? Есть ли какой-нибудь ответ Карлу? Есть ли что-нибудь реальное и в то же время благое?
- Так собираетесь ли вы что-нибудь делать с Карлом? - Нора теперь то и дело задавала этот вопрос.
- Спасать его, - глубоко вздохнул Маркус.
- Спасать? Как? Молитвой?
- Любовью.
Теперь он понял - это и есть ответ. Его главная книга должна быть но о Благе, а о любви. Если взять темой «любовь», отологическое доказательство заработает, потому что любовь - это реальная человеческая деятельность. Он спасет брата, любя его. Карл должен постичь реальность любви.
- Как по-вашему, любовь едина? – обратился он к Норе.
- У вас, Маркус, определенно в голове мутится, - сказала Нора. – Ну вот, собираетесь уже, а ведь у вас страшнейший насморк.