Отвергнутое родство (окончание)

 

           

 

П.П. И вспоминалась замечательная проповедь на тему ада в «Портрете художника в юности» Джойса. Западноевропейское искусство вообще не очень любило изображать рай, были, конечно, прекрасные исключения наподобие Босха и Ван Эйка, но ад вызывал несравненно большее влечение, и традиция его живописания чувствуется в романе. «Голубое сало» этим, напротив, не страдает, роман Сорокина очень дистанцирован от любой проповеди об адских муках.
А.Г. Я бы сказал, что это произведение совсем другого ума. Меня очень радует, что книга Пелевина, посвященная бесчисленным способам превращения чего бы то ни было в деньги, является отличным доказательством рыночной конвертируемости классической русской литературы, ибо пелевинский текст, ничуть не пародийно обращающийся за поддержкой к самым глубоким, самым традиционным слоям национального литературного сознания, прямиком идет к юному поколению, которое не всегда догадывается, какой старинный, по своей идейной сути, продукт ему предлагается. Назидательный роман об ужасе консьюмеризма, абсолютно гностический, между прочим, роман, поскольку материя у Пелевина бывает только падшей. К тому же материя призрачна, она омывается потоком иллюзии под названием «деньги», на нее наброшено зеленое монетаристское покрывало Майи.
П.П. Я не испытываю никакого ужаса перед «консьюмеризмом», поэтому моралистический пафос Пелевина мне совершенно чужд. Мне не кажется, что Пелевину удалось сказать некую правду о потребительском обществе, о тех структурах насилия, которые в нем присутствуют. Достижение этого романа в другом – он ориентирует внимание читателя на связи, существующие между двумя типами визуально-знаковой продукции: между рекламным клипом и галлюцинацией. То есть между продукцией культуры и продукцией сознания. Эти связи действительно есть, при этом, на самом деле, они не укладываются в рамки какого-либо одного синдрома – фобии, например. Некоторые наркотики, такие как ЛСД, псилоцибиновые грибы, являются криптогенами, они связывают впечатления в знаковые и символические пучки  или цепочки, подчиненные логике некоего архаизирующего смысла, пра-смысла, возгоняющего себя к пафосу изначальности, к той разновидности пафоса, которая свойственна эзотерическим учениям. В этом смысле эти препараты – так, как они действуют в человеческом сознании, – действительно занимаются рекламой: рекламой самих себя как ключей к эзотерическому смыслу, к скрытой правде о вещах. Психоделики действительно создают «рекламные ролики» в виде галлюцинаций и психоделических переживаний, и, мне кажется, эта самореклама веществ оказала огромное влияние на повсеместную заурядную рекламу любых товаров. Поэтому мне кажется столь удачным пелевинский образ «криэйтора», работающего над созданием рекламных клипов и постеров, который черпает свое вдохновение и идеи из общения с галлюциногенами. Реклама строится по тому же принципу, что и галлюциноз, – по принципу экзегезы, вчитывания некоего аффективно раздутого гиперсмысла в любую деталь, в любую вещь, которая мгновенно становится криптом в свете умело инсценированного «мистического совпадения».
Техника галлюцинирования и техника рекламы, а также их взаимные влияния – вот что важно, а не «обличительная» часть, которую я лично воспринимаю как литературную декорацию. «Критикуя» рекламу, этот роман приобщается ее эффектам и сам становится хорошо поданным товаром. Я говорю это отнюдь не в качестве упрека, наоборот.
Не могу согласиться с вашим мнением, что Пелевин обращается к русской литературной традиции. Да, он создает литературу моралистическую, назидательную, но отнюдь не в русском духе, а скорее в американском. Если московский концептуализм занимается вестернизацией русской культуры в строну Европы, то Пелевин относится к тем, кто проводит вестернизацию по сугубо американскому сценарию. Он в целом невозможен без Кастанеды и, добавлю, без огромной популярности Кастанеды в России. Он невозможен без американской психоделической революции, без хиппи, битников, без Керуака, Воннегута, Лилли, Тимоти Лири, Теренса Маккенны... ну и вообще без всей этой мощной ризомы старых хипарей, которые пересели с психоделиков за компью-теры... Это очень демократическая, тотальная волна, оказавшая, можно сказать, всеобщее влияние. Гораздо более мощное влияние на мир, чем русская литература. Причем, волна тоже моралистическая.
Мораль, как известно, проистекает из чувства вины. Мораль русского романа опиралась на чувство вины перед собственным народом. Это был аграрный роман, написанный помещиками, обладателями крестьян. То есть рабов, которые были соплеменны господам.
Американская вина другая. Это вина не перед своим, а перед другими народами, это колониальная вина перед туземцами, перед их цивилизациями, уничтоженными в ходе колонизации. Любой американский trip упирается в лицо индейца. Вспомним того мертвого индейца на дороге, который так сильно инспирировал Джима Моррисона. Этот индеец – как Арина Родионовна для Пушкина.
Именно к этим вытесненным народам и их цивилизациям, которые стали «экзотикой» и «эзотерикой» в современном обществе, аппелирует любой гиперсмысл. Этот тип вины делает эту волну морали столь универсально популярной, так как мы живем в мире, который еще недавно был поделен на огромные колониальные Империи. Но такие страны, как Россия, Германия, Италия, Япония, по-другому понимают эту мораль. У них другие отношения с этим типом вины, потому что от колониального опыта их отделяет опыт тоталитаризма. Этот опыт сейчас отчасти игнорируется, о нем принято слегка забывать, но сам по себе он – ценный. И, как ни странно, наличие этого опыта порождает глубинный (и я бы сказал – небесполезный) скепсис по отношению к пафосу изначального смысла.
А.Г. О Пелевине больше говорить не буду, но хотел бы вступиться за Оруэлла. На мой взгляд, он прекрасно разбирался в предметах, более важных, чем психоделика, а именно, он был ясновидящим, т. е. в максимальном объеме исполнил предельную, согласно Рембо, задачу поэта – осуществляемая при помощи слова, она словом не замыкается, выводя поэта туда, где ему предстоит выполнять и иные, помимо словесных, обязанности (о них как-нибудь в другой раз, сам Рембо не слишком отчетливо обрисовал их в потрясающем письме к Изамбару, но они существуют, эти задачи). Ясновидящий есть, в частности, тот, кто ясно видит вещи, в обладании которыми отказано его органам чувств, и, компенсируя эту нехватку, созерцает их внутренним взором, делая достоянием их своего внутреннего, безупречно справедливого опыта; в данном случае мы с высокой степенью вероятности можем говорить о буквальной, физической проявленности этого взора и этого опыта, что, разумеется, не отменяет их мистического содержания, смысла. Как Сведенборг, освещаемый вспышкою понимания, чьим счастливым пленником он неожиданно стал в 1745 году и с той поры до самой смерти с ним не прощался, как Сведенборг увидел иерархии ангельских чинов, их свечение, одежды, строй и порядок, а равно проник в сущность брака на небесах, в управление адом и соединение человека – через духов – с адским огнем, так Оруэлл с такого же непостижимого расстояния узнал реальный, осязаемо-чувственный план коммунизма.
Ко времени, когда он писал «Ферму зверей» и «1984», было накоплено множество сведений о политической структуре советского общества, о происходящих в его недрах и на его поверхности процессах, фиксирующих болезненные мутации, к которым история приговорила страну, так что любой западный человек, у которого бы возникло желание непредвзято ознакомиться с особенностями русского эксперимента без того, чтобы предпринять опасное путешествие в СССР, мог удовлетворить свое любопытство, найдя соответствующий материал в книгах. В них подробно рассказывалось о лагерях, унижениях, истребительных селекциях классов, сословий и наций. Западный читатель, даже если он не очень доверял изображенным в этих книгах курганам гекатомб, делал поправку на впечатлительность авторов, в целом был способен воспринять общий характер сообщавщихся ему сведений, ибо генеральная логика непрерывно карающего государства так или иначе могла быть сопоставлена с другими известными из истории образцами репрессивных политик и, таким образом, умещалась в сознании (не умещались в нем, повторяю, лишь цифры потерь, но их делили на пять и на десять, а посему в итоге усваивались и они). Но никакие аналитические исследования и даже свидетельские показания не позволяли западным людям понять, что «коммунизм как реальность» это в первую очередь плохая еда, гадкие запахи, крошащиеся сигареты, холодные или, наоборот, душные, непроветренные помещения, что это чрезвычайная скученность, бедность, сексуальная неудовлетворенность и обилие истероидных реакций, – все то, что показал Оруэлл.
Он явил непревзойденный по глубине эмпатии пример погружения в специфическую психосоматику коммунизма, в феноменологию его коллективного и индивидуального тела – дурно накормленного, усталого, с недолеченными болячками. Он отождествился с этим измученным организмом, с его пластикой, мышлением, речью, типовыми повадками, растворившись в них подобно этнографу, бесследно исчезающему среди индейского племени; но если этнограф реализует свое погружение во плоти, то Оруэлл, и в этом удивительность им содеянного, совершил его в духе, и только он сам мог бы ответить, как удалось ему пресуществиться в советское тело, оставаясь вдалеке от него.
Алексей Смирнов абсолютно прав – английский писатель Оруэлл в одиночку продолжил путь русской литературы, сделав то, что должны были сделать русские авторы. Не имея непосредственных советских впечатлений, он превратил чужой, иностранцем, казалось бы, не познаваемый опыт в собственный, свой, в личную драму физически ощутимого присутствия в описанном им мире. Благодаря текстам Оруэлла была спасена честь русской словесности, ибо он, ведомый убитой душою ее, запечатлел тот не идеологический, но глубочайший психосоматический срез бытия, от которого она в страхе отшатывалась, а людям, обитавшим вне пределов советского космоса, стала доступна тактильная природа последнего. Свою линию Оруэлл выполнил как ясновидящий и поэт, тут он выдерживает сравнение со сколь угодно высокими эмиссарами мировой поэтической воли. А что романы его легко читаются и, в моем по крайней мере случае, доставляют удовольствие, то это в контексте нашего разговора как будто не должно быть поставлено автору в укор.

                                            * * *

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

 http://img43.imageshack.us/img43/8539/img6172k.jpg