Отвергнутое родство (продолжение)

 

П.П. Концептуализм вызывает вспышку противоречивых эмоций именно потому, что заведомо апеллирует к непониманию, он априорно обращается к русской культуре как к непонимающей его. Это революционный шаг, даже футуристы, которые носили деревянные ложки и крыс, раскрашивали себе щеки и выплескивали в зрителей чай, не шли так далеко: они отлично знали, что их поймут, – им хотелось плюнуть публике в лицо, и публике это нравилось. Версия о холодности концептуализма происходит из непонимания. Сам по себе концептуализм отнюдь не холоден, в нем много теплых источников, горячих течений, но он ждет непонимания и работает с ним. В этом смысле сложной стратегией оказывается реконструкция такого непонимания, ведь непонимание вещь очень хрупкая, оно со временем преодолевается, устраняется. Концептуализму удается удерживать его в течение долгого срока, что является большим достижением. Если это непонимание исчезнет, русская культура уже не будет собой, ею начнут управлять другие законы. Здесь имеет место смыкание с чисто политической проблематикой: если Россия когда-нибудь станет западной страной, из нее уйдет момент априорного экстатического понимания всех всеми, все будет строиться на соглашении, которое, как известно, базируется на том, что люди друг друга не понимают и только после долгих переговоров и уточнений приходят к какому-то согласию. Концептуализм представляет собой таким образом авангард вестернизации русской культуры. Но и на Западе московский концептуализм провоцирует те же претензии, что в России. На Западе, особенно в германоязычных странах, довольно много народу познакомилось с работами Кабакова, романами Сорокина, практикой «Медгерменевтики», и когда высказываются упреки, они очень напоминают обсуждавшиеся нами. В людях возникает страх за экстатические зоны культуры, они боятся, что будет утрачена непосредственность или тот экзистенциал, о котором говорили вы, боятся черствости, замерзания. Напротив, этого не боятся – ни на Западе, ни в России – обширные слои молодежной культуры, которая, как известно, связана с психоделикой. Концептуализм в молодежной среде потому вопринимается абсолютно нормально, что у людей, прошедших через психоделический опыт, принципиально меняется отношение к структуре экстаза. Они обладают биохимической гарантией того, что экстаз у них не отнимут, они знают, что «экзистенция», и «тотальное понимание», и «слияние душ» содержатся в препаратах, которые могут быть испробованы по выбору, причем все эти состояния при желании достигаются даже в интенсифицированной форме.
Невротический ужас перед потерей непосредственности и теплоты, испытываемый культурой старшего поколения, не свойствен психоделизированной молодежи. Есть старый, традиционный способ соскочить с наркотиков – надо запереться в квартире и смотреть порно: известно, что порнография снимает абстиненцию, срабатывая на глубиннейшем уровне. И вот эта глубинная «порнографичность» концептуализма действует очень терапевтично, она соприкасается с психоделической культурой и с закодированной в ней потребностью не только получить доступ к различным типам переживания, экстаза, но также и быть от них независимым, чтобы не зависнуть на каком-либо биохимическом варианте, а иметь возможность скольжения, освобождения, драйва. Вообще через психоделизацию, через молодежную среду, связанную с препаратами, рекламой, массовой музыкой, «клипами» и т. п. происходит примирение русской культуры с концептуализмом. Фрустрация и конфликт снимаются. Русская культура уже глубоко инфильтрована интернациональной массовой культурой, и концептуализм достаточно неожиданно оказывается с этой последней в мощном союзничестве, с такими ее обобществленными зонами, как клубы, мода или риторика политических деятелей, куда проникло много фигур остранения, неузнавания, нетождественности. Человеку, который читает Пастернака и вдруг видит, как его юная дочь возвращается ночью со странно блестящими зрачками, уже легче примириться с концептуализмом. Концептуализм способствует тому, что в Америке называется «Birth of the Cool». «Cool» обозначает одновременно «холодно» и «классно», «роскошно» и «хорошо».
Вообще, вспоминая нарисованную вами прекрасную картину с приездом племянника, я нахожу ее удивительной, но мало похожей на реальность. Никто этого племянника не ждал, и он не был зацелован с ног до головы. Скорее, если пользоваться этим же метафорическим языком, все живут в большой коммунальной квартире и там каждый день видят в числе прочих людей этого племянника, и тут он вдруг возьми да и начни, что называется, «выражаться», то есть как-то странно, непривычно выебываться и не узнавать своих родных и соседей. Ну, был бы он хотя бы тихим изгоем, одиночкой, а то он еще свел компанию с целой шайкой подобных же личностей, и непонятно, что от них ждать. Поэтому прислушиваться к «племяннику» начинают сначала вовсе не потому, что изначально ждали от него «благой вести», а исключительно из ужаса и непонимания, что это вообще все означает, чего «от них» ждать. Постепенно раздражение возрастает, потому что «племянник» вроде ходит прилично одетый, у него даже водятся деньги, его любят за границей. Ну, это понятно, что он прохиндей и авантюрист, всех наебал. Но потом выясняется, что племянник просто вовремя понял, что эту коммунальную квартиру вообще скоро расселят, что все будут жить отдельно, и очень скоро все эти родственники и соседи, вроде бы навеки слипшиеся вот в эту вот экстатическую скандально-задушевную «клецку», все они утратят общий язык, станут друг другу такими же запредельными «племянниками», и им придется каждый раз, решая общие проблемы, прибегать уже к формальному языку, к языку закона и конвенции, а не к языку экстаза. Так оно и происходит со временем, и вот уже все, живя по разным квартирам, встречаясь иногда в специально отведенных для таких встреч местах, уже больше не воспринимают «племянника» с раздражением, наоборот – его начинают любить, он начинает восприниматься с нежностью и уважением, так как первым заговорил на языке остранения и, как выясняется, сделал это не из злого каприза, а по объективным причинам.
Все это я говорю к тому, что та неприязнь к концептуализму, о которой мы говорим, на самом деле довольно быстро уходит в прошлое. Русская публика долгое время получала информацию о концептуализме из уст его недоброжелателей. Только сейчас эта ситуация стала изменяться в лучшую сторону: стали издаваться книги московских концептуалистов в России, и люди их читают, причем с большим интересом. Вышел том «Поездок за город» группы «Коллективные действия», это событие, я бы сказал, огромного значения. Издательство Ad Marginem выпустило двухтомник Сорокина и его роман «Голубое сало», вышли беседы Б. Гройса с И. Кабаковым, книги Михаила Рыклина, Пригова, Рубинштейна, Лейдермана, моя книга «Диета старика». Только что вышел в свет первый том нашего с Сергеем Ануфриевым романа «Мифогенная любовь каст». Государственная Коллекция Современного Искусства выпустила нашу с Ануфриевым книгу «Девяностые годы». Опубликован, тоже только что, «Словарь терминов московского концептуализма», составленный Андреем Монастырским. В работе над этим словарем приняли активное участие все члены нашего круга. Я считаю, что это – своего рода прорыв, способный позволить воспринимать речи концептуалистов уже не как «надменную и невнятную идеограмму». Все эти книги издаются уже не столь микроскопическими тиражами, как раньше, они уже не предназначены исключительно для узкого круга. Все это меняет ситуацию. Именно поэтому сейчас уже можно сделать неприязнь к концептуализму темой беседы, так как эта неприязнь находится в ситуации постепенного исчезновения, или, во всяком случае, значительного уменьшения и смягчения. Интеллигентная публика в России сейчас очень постепенно начинает понимать, что в лице МКШ, московской концептуальной школы, она сталкивается с чем-то весьма многогранным, со сложным и долгосрочным проектом, с явлением, способным обнаруживать все новые и новые неожиданные качества.
А.Г. В нашем разговоре несколько раз называлось имя Фрейда, в связи с чем я хочу упомянуть одно письмо, полученное им в 1910 году от Юнга. Смысл этого витиеватого, хмельного послания сводился приблизительно вот к чему: психоанализ достиг такого размаха и такого проникающего излучения, что больше не должен, не вправе себя ограничивать скудными пределами научной теории, ему нужно ринуться на штурм еще одного, несоизмеримо более высокого неба, стать религией, витальным творческим импульсом и инстинктом, чтобы «сделать культ и священный миф тем, чем они действительно являются, пьянящим праздником радости, на котором человек обретает дух и святость животного». Теперь задам странный вопрос: не возникало ли у вас подобного рода ассоциаций применительно к концептуализму? Предположим фантастическую ситуацию – он расцвел так буйно, пышно и повсеместно, что в нем восторжествовал не интеллигентный облик замкнутого художественного направления, обласканного в тесных, внеположных какой-либо власти кругах, но звериные черты мощной идеологии, чьи притязания рвутся наружу, в большой мир, как свора псов.
П.П. Юнг выступает в роли типичного искусителя; якобы психоаналитик, он в рамках своего личного бреда постоянно упоминает Сатану, пишет, что нечистый толкает его под руку и так далее. Предложение его абсурдное, на него даже ответить нечем, Фрейду оно наверняка показалось детским лепетом. Юнг не сознавал, что время религий в том виде, в каком они существовали прежде, прошло, и что новая религия неизбежно будет сектой, локальной частностью...
А.Г. Психоанализ все же стал новой религией, а опыт, к примеру, Хаббарда показывает, что секта, в данном случае церковь сайентологии, может распространиться на очень больших территориях, завоевав миллионы прихожан и адептов, – это вполне реальная вещь...
П.П. Фрейд достиг гораздо, гораздо большего, чем юнгианство или сайентология, и если бы он хоть немного пошел в их сторону... Надо сказать, у него иногда тоже бывали сходные поползновения, когда он принимался заказывать какие-то невероятные перстни, но в нем (и в этом тоже состояла его гениальность) был закодирован корректирующий момент, не позволявший ему соскальзывать в китчевом направлении. Он чрезвычайно мудро сохранил очень высокую степень неопределенности относительно того, чем является психоанализ, и благодаря этой неопределенности и открытости психоанализ стал главной идеологической проработкой западного либерального пространства.
Сильнее этого достижения ничего быть не может, с ним несопоставима ни одна, даже самая влиятельная и многолюдная секта – все будет чем-то локальным и субкультурным по сравнению с глобальной победой, одержанной Фрейдом. Он никогда не замыкал круг своих умозаключений, оставляя массу дырок, как бы случайных следов, фрагментарных набросков, осколков, и современное мышление, конечно, куда более чувствительно к этому типу сознания, нежели к сознанию Юнга, который нарисовал дикое количество мандал, красивых завершенных структур. Юнг вообще персона иного плана, его, если можно так выразиться, страшная драма заключалась в том, что около Фрейда он ощущал свою несостоятельность, а поскольку природа несостоятельности была ему не очень ясна, это повергало его в мучительное беспокойство. Возвращаясь же к сути вашего вопроса, скажу, что в какие бы игры ни играл концептуализм, у него никогда не было подобных китчевых искушений. Московские художники, дополнившие концептуалистский круг, а речь идет о художниках из круга «Эстония», сталкиваются сейчас с вопросом самоопределения, они должны как-то обозначить тип искусства, которым занимаются. Например, предлагаются названия «психоделический концептуализм» или «психоделический реализм». Есть и другой вариант – «психоконсьюмеризм». Суть в том, что центральной проблемой для них является проблема соотношения между психоделикой потребления и галлюциногенами, а также потребление галлюциногенов как прообраз потребления в целом. И неразрывная связь с этим практики рекламы. Мне было очень интересно прочитать роман Пелевина «Generation П», в котором, хотя и несколько извне, констатируются те же обстоятельства, – я на них смотрю изнутри этого дженерэйшна.
Взгляд Пелевина мрачноватый, сухой, он фиксирует все, кроме любви и юмора, двух самых подвижных состояний, неуловимых извне. Его описания своей жесткой собранностью уподобляются мандале, тогда как такой собранности в отношениях между галлюцинозом и рекламой нет. Картина неопределенней, она не юнгианская мандала. Деньги, время, образы – все они лишь отчасти подчиняются логике символического. В принципе, их невозможно объединить в знак, который стал бы носителем некоего message, некоей, как в случае Пелевина, морали.
А.Г. Кстати, о Пелевине. Меня удивило, что он, кумир рэйверского поколения, использует в романе оруэлловскую схему, жанровую и мировоззрительную. В книгу, как и в текст «1984», вкраплен трактат, объясняющий устройство послесоветской страны и ужасного потребительского мира как такового, и если у Оруэлла текст написан опальным революционером Голдстейном, то в пелевинском романе спиритически вещает другой знаменитый повстанец, Че Гевара, живущий в области вечного лета, у подножия горы Шумер. Основой подавляющих государственных механизмов служит иллюзия, пустота – Большого Брата скорее всего не существует, нет и новейших русских политиков у Пелевина. Доподлинно присутствует лишь повседневный пласт грубейшего быта, боли, пыток, убийств. Оруэлл первым понял, что прежде чем психоделика станет расхожим товаром на рынке потребительских удовольствий, власть успеет монополизировать этот рынок, больше того, она-то и является настоящим творцом психоделической революции, ибо это власть насылает на страну галлюцинаторные образы. Оруэлл раньше других распознал сновидческую роль телевидения – проводника кошмаров и развлечений для всего общества, а также общественного надзирателя. Он создал то, что можно было бы назвать психоделической социологией, глубоко проникшись невероятным значением фантазмов в строении мира; кроме того, Оруэлл показал призрачность аналитических процедур, с помощью которых обычно доказывают реальность мира. Книга Пелевина наполнена отзвуками «1984», и интересен моралистический пафос русского автора, который в этом романе отчетливей, чем в других своих вещах, исповедует идеологию тотального освобождения человечества, хотя он не до конца пояснил, от кого и каким образом нужно освобождаться.
П.П. Насчет Оруэлла, мне кажется, вы преувеличиваете его роль. Он, конечно, создал популярный апогей жанра – жанра антиутопии. Но не он создал сам этот жанр. Более того, он как писатель не производит на меня впечатления человека, тонко разбирающегося в психоделике или же хорошо разрабатывающего фантазм. Он лишь автор легко читаемых книг, каждая из которых, опять же, лишь «мандала», то есть простая схема управления эффектами, в данном случае эффектами читательских страхов. Но и в этом деле он сильно уступает таким писателям, как По, Кафка...
Успех Пелевина у рэйверского поколения вызван тем, что он создает своего рода эдипальные отношения между автором и читателем. Пафос рэйвера – в отрешении от старого мира. Рэйвер настолько охуел, настолько отморозился, что уже как бы не в курсе, но при этом владеет простыми и эффективными истинами, то есть знает, как нужно быть одетым, в каком состоянии находиться и прочее. Рэйвер – исключительно консьюмеристское существо, состоящее из штанов и ботинок, и все же ему нужно, чтобы его увидел кто-то другой, непохожий на него, чтобы тот самый прах, который он отрясает со своих ног, что-то бы крикнул ему напоследок, позаботился бы о нем. И Пелевин выстраивает родительскую позицию, весь его крик – совершенно моралистический: «Не ходи туда, подумай о душе! Ты не видишь, а тебя уже нанизали на нитку, как бусину!» Рэйверы, с одной стороны, отморозились, отчалили в свой космос, а с другой, им, как детям, очень важны отношения с родителями, им хочется, чтобы их вернули домой, поговорили бы с ними. Пелевин выступает в необходимой для них роли воспитателя. Роман его в этом смысле – большое достижение. Обращает на себя внимание некоторая фригидность этой книги, в ней нет секса, никто ни с кем не вступает в сексуальные отношения...
А.Г. Наверное, это следствие намеренно выбранной Пелевиным русской моралистической линии, такой специальной традиционалистской установки...
П.П. Мне все время мерещился и католический привкус, что-то вроде Мориака, Бернаноса...
А.Г. Да, сухое и вместе с тем горячее рассмотрение страстей и пороков, их анализ... Хотя с тем же успехом можно привлечь византийские аллегоризированные легенды об искушениях и святости, если угодно, путь жизни в отчетливо ясных картинках...

 

   (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/4801 )

Ответ: Отвергнутое родство (продолжение)

Человеку, который читает Пастернака и вдруг видит, как его юная дочь возвращается ночью со странно блестящими зрачками, уже легче примириться с концептуализмом.
----------------
Ага. Несомненно, легче...Это бред какой-то.
---------------
Вот еще хороший отрывок:
Напротив, этого не боятся – ни на Западе, ни в России – обширные слои молодежной культуры, которая, как известно, связана с психоделикой. Концептуализм в молодежной среде потому вопринимается абсолютно нормально, что у людей, прошедших через психоделический опыт, принципиально меняется отношение к структуре экстаза. Они обладают биохимической гарантией того, что экстаз у них не отнимут, они знают, что «экзистенция», и «тотальное понимание», и «слияние душ» содержатся в препаратах, которые могут быть испробованы по выбору, причем все эти состояния при желании достигаются даже в интенсифицированной форме.

Ответ: Отвергнутое родство (продолжение)

да это одни разговоры. на самом деле он пай-мальчик, П.П.