Отвергнутое родство (продолжение)

 

П.П. Эти вещи связаны с чрезвычайно тонкими, подвижными, быстро меняющимися кодами, иногда принципиально несводимыми по причине психологических и вкусовых нюансов и предпочтений. О Набокове я очень часто слышу примерно то же, что вы говорили о Сорокине, – упрек в холодности, мол, это отстраненный автор...
А.Г. Старый эмигрантский упрек...
П.П. Он свойствен и советским писателям, и это кричащая неадекватность. «Лолита» написана сплошным рыданием, это страшно сентиментальное произведение. Да и весь Набоков построен на сентименте, причем самого распространенного толка – тоска по утраченной стране, любовь к родине, дому, усадьбе, природе, девушке, любовь к себе, наконец. Но достаточно, оказывается, ввести некоторую долю отстраненности, которая у Набокова носит аристократический характер, чтобы масса читателей была отлучена от этой точно из шланга хлещущей сентиментальности.
Я, конечно, не хочу сказать, что Сорокин столь же сентиментален, он вообще не писатель утраты, его тексты, вне зависимости от того, срабатывают они или нет, нацелены на эффект удовольствия. Когда же некоторые, даже любящие его, люди говорят, что он беспощадно взглянул в лицо реальности, будь это реальность языка или распадающегося советского мира, и за исполненный страдальческого мужества подвиг нисхождения во мрак они готовы его принять, хоть им и больно читать описания ада, то все они, скажем так, пролетают. Сорокин – писатель, тяготеющий к чистому де-садовскому удовольствию, а кто этого удовольствия не чувствует, не должен читать его книги, ему незачем себя принуждать. Сам я читаю его именно ради удовольствия, в тех же местах, где узор его фантазмов перестает совпадать с моим желанием, так что удовольствие больше не поступает, я начинаю страницы пролистывать, поскольку не имею намерения просто быть ознакомленным с актуальной прозой.
А.Г. Абсолютно с вами согласен, сравнение с де Садом напрашивается. Я тоже никогда не считал эту прозу сколько-нибудь ответственной за подрыв и разоблачение уродливых сторон российско-советского бытия и не усматривал в ней партизанских действий, направленных против традиционного русского сознания, как оно отложилось в русской речи. Напротив, ее автор – поставщик незамутненной радости, обычно сопровождающейся раскатами хохота. В последний раз я так смеялся в юности, за чтением солженицынского «Архипелага», но там сработало несовпадение между ожидаемым и полученным. Думал, буду смыт волнами скорби, а предстоял праздник сарказма и освежающего веселья от приобщения к слову, нимало не притворяющемуся, что ему больно, ибо сам автор откровенно дал понять, каким бесстыдным, далеко выходящим из сферы этики наслаждением был для него процесс письма и режиссерская власть над историческим материалом. Однако сейчас – я о Сорокине и шире, о московском концептуализме – удовольствие будто ножом отрезало. Причем не только у меня, но и у ряда других читателей (сужу по многим разговорам), восхищавшихся этой прозой как эликсиром, доставляющим гедонистические и эпикурейские ощущения. Мне кажется, удовольствие исчезло потому, что сегодня для осуществления литературной задачи уже мало сосредоточения на производстве де-садовских, очень условных и отвлеченных структур наслаждения, и литература, заинтересованная в том, чтобы публику завоевать, приобрести (в «Голубом  сале» это естественное желание явлено со всей страстью), должна была бы адресовать аудитории нечто гораздо более существенное, а не обращаться к ней с абстрактным геометрическим посланием. Короче – что-то сказать о действительных обстоятельствах человека, и как следствие, может быть, возникло бы и удовольствие.
П.П. Я прочитал «Голубое сало» с удовольствием. Сорокин в этом произведении  исследует механизмы, которые позволяют огромным массам публики получать удовольствие, предположим, от голливудского боевика. Понятно ведь, что проблема массовой или, скорее, тотальной культуры является основной для нашего времени. Эта культура охватывает гигантские слои, внутри нее происходят очень активные процессы переработки и абсорбирования достижений, считавшихся некогда элитарными. Массовая культура приспосабливает их ко вкусам большинства и необычайно быстро учится доставлять удовольствие всем, от тинэйджера до интеллектуала. В «Голубом сале» Сорокин очень удачно, на мой взгляд, микширует эти масскультурные приемы с теми приемами, которые уже стали традиционными опознавательными знаками его собственного письма.
А.Г. Планируя беседу, мы собирались поговорить и о двух конкурирующих платформах, выдвинутых в 90-е годы против московского концептуализма. Если первая, связанная с акционной деятельностью, «радикальным перформансом», не кажется сейчас в русских условиях своевременной, ее солнце ушло из зенита и все реже фиксируется приборами наблюдения, то вторая, представляющая собой неоакадемизм Тимура Новикова, притязает на внимание публики и довольно широко освещается в прессе. Что вы думаете относительно этой партии красоты?
П.П. Программа Тимура Петровича Новикова, зародившаяся в Петербурге и пропагандируемая сегодня также и в Москве, базируется на очень простой идее: искусство должно быть прекрасным. Концептуализм же с его усложненной неопределенностью не может удовлетворить этому простому требованию. Неоакадемизм круга Новикова характеризуется горячим и парадоксальным стремлением стать салоном. Раньше салон пытался вырваться в область высокого искусства, теперь заметно обратное желание, но успехом оно не увенчивается, художников, исповедующих идеологию неоклассицизма, в салон не берут, и они вновь проваливаются в яму высокого искусства. Фактически они попадают в зону краевого концептуализма, поскольку оказывается, что весь неоклассицизм – это гиперконцепт единственного автора, Тимура Новикова, пусть даже участвуют в проекте и другие художники. А предложение у них, собственно, только одно – стать теми самыми людьми, чьи работы, признав их прекрасными, начнет покупать новая буржуазия для своих дворцов и квартир. Между тем новая буржуазия их не покупает, она предпочитает платить деньги за Левитана, Айвазовского, Шишкина. Выясняется замечательное обстоятельство – салон нельзя имитировать. Невозможно подделать подделку, неподлинность должна быть подлинной в своей неподлинности, удвоение тут не проходит. Китч не путают с псевдокитчем, а так как неоакадемизм есть псевдокитч, то его и не пускают в салон. Но давайте вернемся к ключевому предмету нашего разговора. Когда мы коснулись темы «грехов» концептуализма, как они видятся его недоброжелателям, вы перевели беседу в личную плоскость, сказав, что у вас тоже есть свои претензии. Тем не менее, не беря вас лично, попытаемся ответить на вопрос, чем же концептуализм так рассердил людей с самыми разными вкусами? Откуда взялась эта странная реакция любви-ненависти? Концептуализм, с одной стороны, уважают, даже любят, а с другой – слышится стон будто от нанесенной травмы. Как бы вы это прокомментировали?
А.Г. Наверное, надо было бы определить эту реакцию как сильное разочарование вследствие поруганных упований. Вообразите такую картину: большая группа празднично одетых родственников воскресным утром встречает на перроне вокзала никогда прежде не виданного, но заранее очень любимого дядю, племянника, брата, прибывающего специально за тем, чтобы семья, соскучившаяся по правдивой кровносближающей речи, через нее снова прониклась единством своих разбредшихся судеб. Другие слова, а точнее, слова других этим не раз обманутым людям уже не нужны, они изверились во всем другом и жаждут лишь своего, того, что опять могло бы сплотить их в нераздельное племя сочувственников. Поезд приходит по расписанию, букеты цветов скрывают от сгрудившихся в задних рядах импозантную фигуру единоутробного гостя, дивно похожего на собственные портреты и с милой неловкостью вытирающего лицо, опечатанное алыми сердечками поцелуев, вот минули мгновенья смущения, расшевелившие воздух птичьим гомоном приветствий и восклицаний, пора наконец принять долгожданную правду, благо для нее здесь же, под часами с ажурными стрелками, сооружен особый помост, или кафедра, или амвон.
Однако собравшихся подстерегает чудовищная неожиданность. Из уст посланца сплачивающей вести, мерно завиваясь вокруг внезапно обнажившихся пустот, выползают запутанные, высокомерные речи, грубо игнорирующие сердечный порыв семьи и лишь самым условным, формально-грамматическим образом согласующиеся с человеческим разговором. Значения кое-каких употребленных оратором выражений отыскиваются в толковых словарях, поддаются дешифровке отдельные куски выступления, но смысл, суть и архитектурный порядок целого плывут, ускользают. Хуже того, эта темная, неопределимая суть враждебна и ранит. И если от постороннего, сжав гордость в кулак, еще можно снести издевательство, ибо чужой есть заведомое орудие смуты, разлада и расторжения, то получить плевок от своего – нестерпимо. Концептуализм считали братом и хотели услышать от него слово родства, а он исторг из себя надменную, унижающую достоинство идеограмму, просквозившую мимо отвергнутых им домочадцев.
П.П. Это самое интересное, вы совершенно правы, тут действительно есть момент отвергнутого родства, ибо к концептуализму относились будто к близкому родственнику, который не просто заговорил неподобающим образом, но отклонил сам факт родственных связей. Разумеется, сразу вспоминается Евангелие – Христос поразил всех, отказавшись узнавать своих братьев и мать...
А.Г. Враги человека – домашние его...
П.П. Кстати, живя в Израиле с его густой атмосферой семейственности, начинаешь понимать, насколько революционным был этот поступок...
А.Г. Я подумал о том же самом.
П.П. В концептуализме есть глубоко затрагивающий, оскорбляющий выпад и вызов, он тоже не узнает родственников, отказывается от родства. Впрочем, и Будда так поступил... Мне кажется, мы подошли к по-настоящему важной проблеме, и теперь нам предстоит ответить, во имя чего и в чью пользу совершается этот разрыв.
Почему, оставаясь внутри русской культуры, концептуализм на каком-то уровне резко выделяет себя из нее, почему он рвет экстатические нити, соединяющие его с телом русской культуры...
А.Г. Может быть, концептуализм порывает с самим типом русского психологического диалога, с его многократно спародированными пространствами объединительной речи, от интеллигентских кухонь, где творятся сидения, до железнодорожных вагонов, катящихся по рельсам самовыворачивающих признаний. Он расторгает союз с задушевностью и, что первостепенно для русского диалога и без чего невозможна задушевность, – отказывается от непременного узнавания говорящими друг друга, узнавания как понимания.
Русский диалог основан на предельном взаимопонимании собеседующих. Слова соговорников, жадно впивающихся в то, с какой готовностью раскалывается скорлупа чужой души и освобожденная от панцыря стеснения психея, ее нежная мякоть и клецка, начинает блаженно барахтаться в бульоне ночных откровений, эти слова произносятся в удивительный час, когда говорящих, точно брачующихся, не разделяет ничто, они одна плоть, а их мнимо неслиянные голоса и сознания на всех парах мчатся к слиянию. Описанная Бахтиным диалогическая структура романов Достоевского строится на том, что герои исповедуют и практикуют полнейшее, без осадка, растворение в понимании; высшая, катарсическая точка этой веры и обряда – конечно, скандал, чей итог – просветление как абсолютное торжество понимающей близости. Русский диалог раскачивается между мечтательной сердечностью и сектантским исступлением в корабле, с одинаковым удобством обживаясь в промежуточных портах и стоянках, которые привечают его на этой длинной дуге, и всегда, что бы ни происходило вокруг и внутри, умудряется надышать ареал общего смысла, залог взаимопроникновения говорящих.
Возможность непонимания, кажется, совсем не учитывается русской культурой. И ясно почему. Ведь понимание – это правда, тотальность ее лучей, и все, что вредит ей, нарушает органическую целостность мира, его теплую, роевую вязкость и клейкость. Тот, кто подрывает основы понимания, покушается на патриархальную стройность русского космоса, злоумышляет против устоев. Концептуализм же предлагает серию дзэнских коанов, и озадаченный ученик чешет в затылке, силясь сообразить, чего хочет учитель и почему он над ним издевается.

   (продолжение здесь http://pergam-club.ru/book/4800 )