Отвергнутое родство

Средняя оценка: 8.2 (6 votes)
Полное имя автора: 
Александр Леонидович Гольдштейн

Беседа Александра Гольдштейна и Павла Пепперштейна, автора (в соавторстве с Сергеем Ануфриевым) нашумевшего в свое время романа "Мифогенная любовь каст". Переработанная, легла в основу эссе "Русский диалог" в книге "Аспекты духовного брака". Поскольку на сайте Остракон недоступна, выкладываю текст здесь.

                                                *  *  *

 

                                           Павел Пепперштейн,
                                           Александр Гольдштейн 

 
                 ОТВЕРГНУТОЕ РОДСТВО

Александр Гольдштейн. Мы условились побеседовать о русском концептуализме, вернее о реакциях отторжения, вызываемых этим художественным и литературным направлением, и по возможности организовать разговор так, чтобы обсуждение частной, исторически локализованной темы позволило прикоснуться к более общему кругу вопросов, небезразличных для искусства и литературы нынешнего дня. Начнем с того, что и было выбрано исходной точкой маршрута. Изустно я слышал от вас о многочисленных проявлениях неприязни, с которыми в 90-е годы сталкивался и продолжает сталкиваться московский концептуализм, обвинявшийся критикой в различных грехах, и потому предлагаю вам охарактеризовать идейные или психологические причины, порождающие негодование.
Павел Пепперштейн. Речь идет об узком круге московских художников и писателей, долгое время мало кому известных, но на закате Перестройки стяжавших достаточно широкую известность на Западе, – такую, что некоторым наблюдателям показалось даже, будто этим прежде незамечаемым людям удалось создать репрезентативное лицо советской культуры. В ту пору этому обстоятельству не придавали большого значения, поскольку считалось, что история СССР продлится и у советской культуры будут и другие лица. Когда же эта культура неожиданно рухнула вместе со страной, вдруг обнаружилось удивительное: это лицо стало последним ликом угасшей культуры и государства, а проблема тем самым приобрела настоящий размах. Концептуализм уравнялся в своем статусе с авангардом 10-20-х годов, сотворившим первичный образ нового мира, два этих периода определились как начало и конец, альфа и омега усопшей цивилизации, и аналогия оправдана также тем, что на всем протяжении советской власти только две эти эпохи русского искусства сумели привлечь к себе серьезный интерес Запада и перейти в разряд западных музейных ценностей. Да, успех был, но я вовсе не думаю, что неприятие провоцировалось завистью к зарубежным гастролям некоторых художников или писателей; будь это так, раздражение испарилось бы тотчас же после того, как картина преуспеяния сменилась какой-то иной, а нам противостоит здесь гораздо более длительное чувство, и, следовательно, причины в другом, они глубже. На мой взгляд, если судить по интонации внутренней боли, обычно сопровождающей отрицательные высказывания о концептуализме, эмоциональная структура несогласия приблизительно та же, с какой имел дело психоанализ, сумевший, однако, – в чем огромная заслуга Фрейда – инструментализовать это недовольство, включить его в арсенал собственно психоаналитических средств. Мне представляется, что концептуализм, сотни раз похороненный и все-таки живой, даже «живее всех живых», должен повторить шаг Фрейда, ему нужно вобрать в себя пласт комментирования, связанный с проработкой и пониманием негативных реакций в свой адрес, реакций, свойственных в основном среднеинтеллигентской среде.
А.Г. Не уверен, что это легко достижимо. Чтобы добиться такого результата, концептуализму надлежит стать цельной, закругленной, мирообъемлющей системой наподобие того же фрейдизма или марксизма. Только тогда любое лыко в строку, только тогда оказывается возможным интегрировать и гасить отклики оппонентов, говоря нечто вроде: вы, конечно, психоанализ ненавидите, но ваше отношение очень правильное, именно такая невротическая ненависть замечательно изучается в рамках нашего учения, для осмысления этих казусов оно и было создано, вы наш типичный пациент. Или: вы, буржуа, марксизм проклинаете, но так и должна вести себя всесторонне обследованная марксизмом буржуазия – ведь ей вынесен научно обоснованный приговор.
П.П. Нет, я думаю здесь нужны другие ходы. Впрочем, это – дело будущего. Следует прежде всего классифицировать реакции раздражения. Сделав это, мы увидим следующее. Первый вариант негативного отношения парадоксально отождествляет концептуализм с советской властью. Как эту странность истолковать? Существует некое представление о лживой, бездушной, византийской затекстованности советского строя и о том, что концептуализм как набор практик, позволяющих работать с этими текстами, с самим обстоятельством затекстованности, соприроден структуре советского мира. Отсюда естественный вывод – падение советского строя и исчезновение его языковых условностей означает крушение концептуального искусства, превратившегося в мертвеца или, скорее, в призрак, витающий над головами живых. Этот первый вариант раздражения отсылает нас к кошмарному прошлому. Второй, напротив, исполнен тоски перед мрачным, опасным будущим, когда неподдельно трепетавшие сердца охладятся, застынут, окоченеют, как то описано в повести Гауфа «Холодное  сердце». Согласно этому фантазму, рассудочно-умозрительный концептуализм являет собой студеное дыхание, зловеще враждебное непосредственным, необработанным колыханиям чувства, – ну просто обитель Снежной Королевы, рассыпанное зеркало троллей, осколки которого ранят человеческие глаза и сердца. Прекрасный образ: страх перед такими осколками – это страх перед рефлексией, перед избыточным самопознанием. Человек боится постигнуть свойства своего зрения и своих эмоций, точно так же боялись и психоанализа с его холодными препарациями заповедных участков сознания. Снежная Королева – подержимся еще немного за ее шлейф – заставляет мальчика Кая сложить из кусочков льда слово «Вечность», и в момент, когда задача будет исполнена, его детская память навсегда избавится от всего теплого, смертного, предназначив себя арктически-вечному полюсу льда. Как правило, первый критический фантазм адресуют Кабакову или соц-артистскому направлению. Второй обычно выпадает нам, медгерменевтам, причастным мифологемам холода и льда, точно пришедшим из какого-то остекленевшего, остывшего будущего. Может быть, вы дополните список страшных образов, внесенных в мир концептуализмом?
А.Г. Вряд ли смогу предложить еще одну группу чудовищ, но претензию выскажу и заодно переведу разговор в литературную плоскость, воспользовавшись «Голубым салом», последним романом Владимира Сорокина. Мне не кажется страшным, что меня, живущего совсем в другом климате, вдали от русского мира, заморозят на расстоянии эманации ледяного бесчувствия – ничего подобного. Чтение книг Сорокина или других авторов сходного направления (хотя если попросят назвать фамилии, сделаю это не сразу) всегда доставляло мне удовольствие и даже ощущение удобства, комфорта, вот только есть у меня детский упрек, наивное пожелание: хочется, чтобы эта литература помимо демонстрации своей восхитительной изощренности и сноровки к тому же бы что-нибудь говорила о человеке, судьбе и времени.
Страха, повторяю, нет и в помине, вместо него тоскливое недоумение, проистекающее из того, что словесность этого склада не имеет ни малейшего касательства к моей жизни. Упрек продиктован, разумеется, не отсутствием здесь реалистического, символического или аллегорического описания моей жизни, но тем, что я не нахожу в этом искусстве содержания, которое мог бы поставить в «реальную связь» с материей собственного существования. Я не возражал бы и против самых грубых литературных вторжений в свои читательские внутренности, ради Бога, пусть руки в хирургических перчатках и без все там изъязвят скальпелем и сосулькой, попутно накапав в ушную раковину холодного яду. Какой там страх, когда меня всячески ублаготворяют якобы пугающими, в действительности же милыми и обаятельными из-за своей полнейшей придуманности раздвижными картинками, но эти красоты, сказал бы Блок, не питательны, не насыщают. Эмоции отчасти близкого рода вызывает во мне психоанализ, в разных своих модификациях: все превосходно, в высшей степени убедительно, охотно признаю подавляющее действие описанных неврозов и не знаю, как сравнить, как сопоставить их со своими. Литература Сорокина (он самый наглядный пример, точно Гималаи возвышающийся над равнинным пейзажем) последовательно и программно не сообщается – позволю себе употребить старое, даже устаревшее слово – с экзистенциальным содержанием человеческого опыта, и чрезвычайно показателен один эпизод «Голубого сала», где автор манипулирует психо-стилистическим мировоззрением Андрея Платонова, воссоздавая образец его манеры из эпохи «Чевенгура» и других повествований о революции. Если фантастически искаженные маски русских классиков XIX века Сорокин примеряет довольно свободно (правда, с Толстым ему трудновато, его имитаторский дар захватывает только животную биологию, оставляя побоку другие компоненты толстовского мира), то с Платоновым он терпит провал. Тут происходит встреча живого и мертвого, причем мертвого, не желающего слыть мертвецом, это выясняется мимовольно. Платоновский ужас подлинный, он несоизмеримо величественней и мощнее того, что старательно, с чересчур заметным усердием продуцирует Владимир Георгиевич, который, несмотря на обилие безупречно подобранных слов, уж очень, для такого красноречивого автора, замкнут и молчалив. Он почти ничего не говорит, тогда как его соперник и вдохновитель неистлевшими губами свидетельствует о прожитом времени.
П.П. Высказанные вами претензии в самом деле немного наивные, детские. Но так как любой человек – это ребенок, ваши упреки естественны. Вам не хватает в Сорокине аутентичности страдания, которую вы находите, допустим, в Платонове, и все же было бы странным, если б Сорокин, не являясь вусмерть затравленным существом, как Платонов или десятилетия просидевший в лагерях Шаламов, вдруг выдал бы текст, раскаленный до тех же градусов боли, отчаяния, обреченности. Ведь Платонов и Шаламов так писали не потому, что хотели потрясти читателей, а потому, что сами были потрясены. В стремлении питаться страданиями, превращать их в культурный аттракцион, в жажде мучительной подлинности я вижу нечто очень несимпатичное, потворствующее неконтролируемой либидинозности. Мы же знаем – нет ничего страшней этой подлинности, требовать ее от литературы не следует, она не нужна. Что значит не нужна? Всегда может возникнуть человек, который скажет, что ему она необходима, но мы ему посоветовали бы навестить садо-мазо-клуб – там, в строго регламентированном, ограниченном жесткими рамками пространстве он получит для своих игр маску, черную кожу, хлыст, шипы и удовлетворит гложущую его тоску по страданиям. Поступив таким образом, он поведет себя как по-настоящему культурное существо, и к тому же это честнее и гуманнее, чем отправиться туда, где люди пытают и убивают друг друга.
А.Г. Я имел в виду что-то другое и не призывал опьяняться страданием, идя на поводу у своей взбесившейся либидинозности, которой лишь неуместное смущение мешает разгуляться в стенах садо-мазо-вертепа...
П.П. Я понял так, что вы бы хотели, чтобы вас проткнули каким-нибудь красным лучом, погрузили в ледяной раствор...
А.Г. Это само собой, а вопрос формулируется иначе: может ли современная литература, литература после конца света без ущерба для своих достоинств обращаться к экзистенциальным слоям переживания, как то было раньше? Можно ли, не поступаясь новейшими повествовательными методологиями, выражающими бесспорную правду сегодняшнего отношения к слову, снова начать рассказ о человеке, и так, чтобы читатель увидел в этом рассказе не только компьютерную игру, техничный иллюзион, фейерверк миражей? Простое наблюдение. Перед тем, как заснуть, или перед тем, как не заснуть, что в данном случае одно и то же, человек нередко думает о вещах, представляющих для него первостепенное значение, – о смерти, любви, деньгах, несбывшихся либо неверно сбывшихся желаниях. Он думает о том, что, вероятно, составляет сердцевину его естества, а (пост)концептуальная литература, про которую мы сейчас говорим на примере необычайно изобретательного романа, по-моему, соприкасается лишь с поверхностными слоями опыта, хотя сама она вряд ли разделяет этот опыт на какие-либо слои, философия последних десятилетий отучила ее от столь анахроничных намерений. И если бы я сказал этой литературе, что для моей души в ней не нашлось ни единого  слова, то воображаю, какой последовал бы ответ.
П.П. Интересно, какой?
А.Г. Высмеют и прогонят – ты пришел не по адресу, у нас занимаются другими вещами.
П.П. Я  бы так не ответил, но хочу вернуться к вашей реплике относительно мыслей перед сном, этот момент видится мне принципиально важным. Тот, кто позволяет себе в эти минуты думать о любви, смерти, деньгах, несбывшихся желаниях, обладает, смею заметить, крепкими нервами, потому что человек посубтильней, вроде меня, от таких размышлений просто не заснет...
А.Г. Сон был выбран в качестве не вполне обязательной иллюстрации, возьмем какую-нибудь иную...
П.П. Нет, именно она важна и неслучайна, перед сном человек – думает. И коль скоро он не способен думать об экзистенциалах, то должен прибегнуть к мыслям, которые помогут ему заснуть. И они ничуть не менее, пожалуй даже и более значительны, чем те, что вы упомянули, ибо это мысли-помощники, а не мысли-помехи. Обычно это фантазмы, создаваемые для облегчения жизни, дабы в разных ситуациях на них опираться. Одному, чтобы заснуть, нужно представить гигантский сверкающий ледяной кристалл, лежащий в долине или вознесенный на вершину горы, другому достаточно остановить взор на срущем космонавте... Люди часто не понимают Сорокина. Когда он описывает этого космонавта (или не описывает? – нет, образ очень сорокинский), публике кажется, будто писатель стремится ее задеть, оскорбить, эпатировать. Она не замечает, что Сорокин очень искренний автор, пишущий о безусловно необходимых для него вещах, и что творимые им образы наделены той же экзистенциальной неоспоримостью, которая побудила Платонова запечатлеть в рассказе «Железная старуха» разговор мальчика с завернутым в тряпицу червяком – может ли быть что-то более трогательное, душераздирающее! Я бы не стал иерархизировать психические состояния – кому-то требуется космонавт в стальном скафандре с алмазными рогами, другой обретает успокоение, созерцая спеленутого червяка, беззвучно беседующего с ребенком, и, должен сказать, несомненное преимущество Сорокина перед многими писателями заключается вот в чем. Они этого испражняющегося космонавта придумывают, рассчитывая, что он аудиторию шокирует, насильно овладеет ею, а Володе он является непроизвольно, как бы спонтанно, напоенный глубоким сновидческим покоем и наслаждением. Сорокин, конечно, тоже не чурается работы с эпатажем, не избегает специальных диверсантских приемов, но не следует упускать из виду, что и они окружены непроизвольностью наслаждения и что если правильно понимать характер взаимоотношений этой прозы с ее автором, легко убедиться, насколько сильно и отчетливо в ней проступает измерение «прожитости». Все это пережито автором  как фантазм, как наслаждение...
А.Г. Тем не менее вы тоже иерархизируете психические состояния, они снабжены у вас имплицитно-оценивающими сигнатурками. Ведь в языке, каким мы пользуемся и от которого не отказываемся в этой беседе, душераздирающие, трогательные эмоции, в смысле ценностного к ним отношения, отличаются от эмоций, вызванных эксцентричными и, на мой взгляд, излишне рассудочными усилиями произвести впечатление, атаковать нервные центры читателя. 

   (продолжение здесь http://pergam-club.ru/book/4799 )

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img141.imageshack.us/img141/5889/iannitta1zc3.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Отвергнутое родство
Дата создания: 
1999
Ответ: Отвергнутое родство
прекрасно доступно
Ответ: Отвергнутое родство

хорошо. доступно, потому что я ссылки правильные для гольдштейна нашел. вообще-то, сайт уже несколько лет на клюшке. и эти ссылки в любой момент могут перестать открываться.

Ответ: Отвергнутое родство

что такое - клюшка? 8-| кручок?
За страницу - спасибо!

Ответ: Отвергнутое родство

пожалуйста, Зоя) клюшка - это избушка на клюшке.
Зоя, а посмотрите страницу Тетис или Средиземная почта. у меня ссылка упорно не открывается. может, текст выложить?

Ответ: Отвергнутое родство

у меня эта страница потребовала отдельной авторизации.
и текст исчез)

Ответ: Отвергнутое родство

черт! и текст, и картинка находятся внутри поля Текст в режиме Изменить и на страницу не загружаются. наверняка то же и с другими страницами, на которых были тексты, а их куча. это новые ограничения на объем срабатывают. неизвестно теперь, где ждать подвоха. ничего резать не буду, пусть остаются без текстов.

Ответ: Отвергнутое родство

Лок, это уже не новые ограничения на объем, а объем ваших текстов )) По 60-70 страниц вы раньше выложить и не пытались!
Здесь реально больше 20 страниц! Насколько-то мы, конечно, объем увеличим. Но не до такой степени. Страница проектировалась как информационная структурированная, а не как сплошное текстовое поле.

Ответ: Отвергнутое родство

да это Отвергнутое родство в ноябре прошлого года выложено! как раз тогда-то пытался и вполне успешно. это сейчас не пытаюсь.

Ответ: Отвергнутое родство

сплошное текстовое поле - это библиотека. да, не планировалось. все возникало по ходу дела. по ходу дела возникла бездна нового - как помните, вначале хотели просто реплику имхонета делать. потом возникла мысль, кроме прочего, о библиотеке, и начала реализовываться. и реализовывалась. ну, скажем, не столько биб-ка, сколько читальный зал. если это неуместно - значит, от этого нужно отказываться. но он, читальный зал, тут УЖЕ был, это не новшество, а явочным порядком возникшая опция. тут почти все - явочным порядком возникшие опции, не только большие тексты.

Ответ: Отвергнутое родство

Ну мы вроде бы все решили. Посмотрим, что можно сделать.

Ответ: Отвергнутое родство

восстановил текст.